Люди начали разуваться. Кто то медленно, кто то, наоборот, поспешно, как будто от этого зависел результат. Камень под босыми ступнями был прохладным и чуть шершавым.
Первый мальчишка поднялся на платформу, положил ладони на шар. Внутри кристалла почти сразу вспыхнул слабый свет — как будто в самом центре кто то зажёг крошечный огонёк. Тот медленно растёкся по прожилкам.
Проверяющий — тот, что с дощечкой и кистью, — внимательно посмотрел, коротко кивнул и что то записал, даже не поднимая глаз.
Второй. Третий.
У кого то свечение было чуть ярче, у кого то — слабее. Иногда свет побегал по отдельным прожилкам, словно проверяя, где ему комфортнее, и замирал.
— Следующий, — прозвучало, когда с платформы сошёл очередной кандидат.
Хан Ло поднялся, ощущая, как по чуть остывшему после других камню пробирается сырой холод. Пальцы ступней немного свело привычной слабостью — не от страха, от напряжения мышц после первых испытаний.
Он положил ладони на кристалл.
Камень был гладким и прохладным. Подушечки пальцев нащупали лёгкую шероховатость, где шли тонкие прожилки. Больше — ничего.
Никакого движения, никакого света.
Он стоял, не отводя взгляда от прозрачной толщи. Внутри — тишина.
«Вот и ответ, — спокойно отметил он. — Слишком долго был отрезан. Тело ещё не знает, как на это откликаться».
Он не пытался силой вызывать в себе ощущения. Знал по опыту: на таких тестах это бессмысленно. Артефакт реагирует или нет.
Проверяющий смотрел прямо на шар. Лицо его ничего не выражало, но рука с кистью на миг застыла над дощечкой. Наконец он опустил взгляд, поставил короткую отметку — не столь уверенную, как раньше, и не столь длинную.
— Достаточно, — коротко сказал он. — Следующий.
Хан Ло убрал ладони, сошёл с платформы. Ступни чуть дрожали от непривычного холода камня и усталости. Он сделал несколько шагов в сторону, уступая место следующему, и краем глаза заметил, как проверяющий чуть морщится, глядя в дощечку.
«Если бы не всё остальное, — без обиды подумал Хан Ло, — он бы уже вычеркнул меня. Пустое место на кристалле».
Он не знал, целиком ли вина была в прежнем изолирующем коконе духовной энергии или уже в нынешнем состоянии тела. Знал только одно: отсутствие отклика шара — это продолжение той же истории. Той, что началась не здесь.
Он сделал ещё пару шагов. Как раз там, у края помоста, на небольшом столике лежали дощечки, кисти и личные мелочи проверяющего. Среди них — маленький кожаный мешочек.
Свой он подготовил заранее.
Ещё вчера вечером, пересчитав оставшиеся монеты, он отложил немного — не так много, чтобы разориться, но достаточно, чтобы человек, работающий на таком месте, не счёл это пустяком. Мешочек ничем не отличался от десятков таких же: потёртая кожа, грубая верёвка, чуть стёртый шов. Главное было — как его подать.
Он задержался у стола так, словно просто выбирал место, где обуться, и, будто неловко задев локтем, сдвинул один из холщовых мешочков — тот, что лежал ближе к краю. Тот упал на пол, мягко ударившись о камень.
— Осторожнее, — машинально бросил проверяющий, высматривая следующий результат в кристалле.
— Простите, — быстро сказал Хан Ло.
Он наклонился, поднял упавший мешочек — и в тот же момент ладонь на мгновение прикрыла его отверстие. Его собственный, заранее приготовленный мешочек уже был у него в пальцах. Движение было отточенным: один мешок вкладывался в другой, верёвка чуть подтягивалась.
Снаружи это выглядело так, будто он просто аккуратно вернул упавшую вещь на стол.
— Нехорошо, если тот, кто будет разбирать наши судьбы, из за такой мелочи что то потеряет, — тихо, почти буднично сказал он. — О будущих старших по секте надо заранее заботиться.
Проверяющий на секунду поднял взгляд. Лёгкая тень недоверия скользнула по лицу — он явно ощутил, что мешочек стал тяжелее, чем был.
Но промолчал.
Только угол губ едва заметно дрогнул, а кисть, вернувшись к дощечке, поставила в строке напротив имени Хан Ло не тот знак, который предназначался «совсем пустому».
Не похвалу. Не метку таланта. Но и не крест.
Где то сбоку, у края выстроившейся уже группы прошедших испытания, кто то внимательно наблюдал.
Парень лет двадцати, с прямой спиной и тёмными глазами, спокойно смотрел на то, как Хан Ло поднимает мешочек и произносит свою фразу. В его взгляде не было удивления — только холодное, жёсткое неодобрение. Он чуть скривил губы, но ничего не сказал. Лишь отвёл взгляд, будто запоминая лицо, чтобы потом не перепутать.
Хан Ло уловил этот взгляд краем глаза и так же ничего не ответил. У каждого были свои представления о том, что в мире допустимо. Для него сейчас было важно одно: он вошёл в ту зону, где выборы делаются его собственной рукой, а не чужой.
Когда последний кандидат слез с платформы и последний результат лёг на дощечку, старший из людей Мглистого Лотоса снова вышел вперёд.
— Испытания закончены, — сказал он. — Те, кто не выдержал хотя бы одно, уже знают, что им делать. Остальным — слушать.
Он поднял дощечку, исписанную мелкими отметками и иероглифами, и медленно повёл взглядом по рядам.
— С этого дня, — произнёс он, — вы считаетесь младшими внешними учениками Секты Мглистого Лотоса.
По толпе прокатился шорох — кто то тихо выдохнул, кто то, напротив, задержал дыхание.
— Это значит, что вы получите кров, пищу и первые уроки в пределах наших земель, — продолжал он. — Вы будете выполнять работу, которую вам поручат старшие, и учиться у тех, кто выше вас. Настоящие техники и доступ к ресурсам зависят от того, насколько вы справитесь с этим.
Он говорил просто, без приукрашивания.
— Сейчас, — вмешался один из учеников, тот, что был с дощечкой, — вы произнесёте формулу принятия. Без этого в земли секты вы не поедете.
Он продиктовал:
— «Я, — каждый назовёт своё имя, — с этого дня считаю себя младшим внешним учеником Секты Мглистого Лотоса. Я согласен подчиняться её правилам и слушаться старших. Я не буду красть и выносить доверенное мне и не стану разглашать то, чему меня научат».
Ряды загудели. Люди начали повторять за ним, кто громче, кто тише. Для кого то слова были пустой формальностью. Кто то запинался на каждом втором слоге.
Хан Ло произнёс формулу неторопливо и без запинок.
В этих словах не было ни Небес, ни Дао, ни артефактов. Никакого внутреннего щелчка, никакого ощущения, что что то обвилось вокруг души. Это была клятва для мира людей — тяжёлая, со своими последствиями, но пока что всего лишь слова.
«Именно так, — холодно отметил он. — На нас не будут тратить настоящее. Пока».
— Теперь, — сказал старший, когда шум стих, — вас выведут к повозкам. К вечеру вы покинете город и въедете на земли секты. Там начнётся ваш путь. Кто то останется на нулевой ступеньке до старости. Кто то поднимется. Кто то не доживёт и до первого года. Это — не мои заботы. Моя забота — чтобы правила были одинаковыми для всех.
Он развернулся и первым зашагал к выходу с площади. Ученик с дощечкой пошёл следом, махнув другим:
— Вперёд. Держитесь вместе.
Ряды медленно двинулись. Улицы, ещё недавно шумевшие базарным гулом, теперь расходились перед ними, как вода перед лодкой. Кто то из горожан провожал их взглядами, кто то отворачивался, кто то шептал:
— Пошли… Сами попросились.
Хан Ло шёл в середине колонны, чувствуя, как под ногами меняется камень: сначала знакомая площадь, потом более узкие улочки, потом дорога, ведущая к выезду из города. Впереди уже слышался скрип колёс и фырканье лошадей.
«Вчера, — подумал он, — я стоял у этой башни, как перед стеной. Сегодня меня ведут внутрь. Не ради них — ради того, что они прикрывают».
Он чуть крепче сжал в пальцах тонкую дощечку с выжженным лотосом и не обернулся. Позади оставался порт, где он был просто чужаком. Впереди были земли секты, где он станет кем то очень малым — но хотя бы частью пути, а не его наблюдателем со стороны.
