В этот вечер Хан Ло особенно остро ощущал перемены в себе. Он вспоминал прошлую жизнь, свои прежние принципы и решимость и сравнивал их с нынешними сомнениями, осторожностью, страхом потерять то немногое, что у него осталось. Мысли о свободе, о цене побега, о том, что будет с другими рабами, если его план сработает, не давали покоя.
Дождь усиливался. Вода просачивалась в щели, капала с потолка, стекала по стенам. В лагере кто-то ругался из-за сырости, кто-то пытался развести огонь, кто-то просто сидел, обхватив колени, и смотрел в пустоту. В такие вечера особенно остро чувствовалась безысходность — и особенно сильно хотелось верить, что где-то есть другой мир, где можно дышать полной грудью.
Когда он доел, Хан Ло поднялся и, по прежнему стараясь не привлекать внимания, направился к выходу из лагеря. По пути он заметил, как старик Дун, укрывшись под куском брезента, раздавал советы и травы тем, кто жаловался на боль в костях или простуду. Кто-то из рабов, промокший до нитки, просил у него сухую тряпку, кто-то — кусок коры для жевания. Дун, несмотря на усталость, не отказывал никому.
Хан Ло на мгновение задержался, наблюдая за этим. Внутри у него вновь шевельнулась тревога: если его побег вызовет подозрения, если начнутся обыски и допросы, пострадают не только он, но и те, кто ни в чём не виноват. Особенно старик Дун, который всегда помогал всем, не задавая лишних вопросов.
Вернувшись в свою пещеру, Хан Ло долго не мог уснуть. За стенами бушевал дождь, в темноте слышались отдалённые голоса и плеск воды. Он перебирал в уме детали плана, мысленно возвращался к разговору с Ли Чжэнем, к своим сомнениям и страхам. Всё чаще он ловил себя на мысли: кем он станет, если всё получится? Сможет ли он снова быть собой — или уже навсегда останется чужим в этом мире?
Перед сном он сел у входного лаза, слушая, как дождь стекает по камням, и впервые за долгое время позволил себе просто смотреть в темноту, не думая ни о прошлом, ни о будущем. Только здесь, под шум дождя, он чувствовал себя по настоящему живым — и по настоящему одиноким.
Следующие два дня для Хан Ло пролетели незаметно, словно растворились в нескончаемом шуме дождя и рутинных заботах. Пещера, в которой он сейчас обитал, заметно изменилась. С полок исчезли все книги и свитки — он аккуратно перенёс их в соседний рукав туннеля, где хранились остальные его рукописи. Сам проход на месте развилки он перекрыл бамбуковыми шестами, а сверху тщательно замазал смесью глины и земли. Теперь, если не приглядываться, место развилки выглядело как обычная глухая стена, и догадаться о существовании ответвления было почти невозможно.
Проход в туннель у места обвала он тоже замаскировал, чтобы никто не обнаружил его существование. В самой пещере осталось совсем немного вещей. У стены стояли глиняные горшки с горючей смесью, чуть поодаль — корзины с рудой. На столе и рядом с ним лежали вещи, которые он возьмёт с собой во время побега. Чуть дальше, в стороне, — вещи, которые могли пригодиться в ближайшее время, но которые он точно не собирался брать с собой. Перед реализацией плана он собирался их закопать, чтобы не оставить лишних следов своего пребывания в этой пещере. Всё было продумано до мелочей: Хан Ло хотел, чтобы после его исчезновения здесь не осталось ничего, что могло бы навести на его след.
Погружённый в эти приготовления, он почти не замечал, как за стенами пещеры бушует дождь, как в лагере меняется жизнь, как проходят дни. Всё его внимание было сосредоточено на деталях, на том, чтобы не упустить ни одной мелочи, которая могла бы стоить ему свободы — или жизни.
Размышляя о прошедших днях, Хан Ло отметил, что большую часть времени посвятил медитации и тренировкам. Он вспоминал, как практики, идущие по пути культивации тела или ци, учатся глубокой медитации, чтобы полностью отрешиться от внешнего мира и погрузиться в процесс совершенствования. Но для тех, кто следует по пути души, всё было иначе: их медитация с самого начала настолько глубока, что они полностью теряют связь с реальностью, не воспринимая ничего вокруг.
Теперь Хан Ло понимал, насколько это опасно. Если он будет находиться мыслями в своём ментальном мире, а снаружи произойдёт что-то — обвал, пожар, нападение, — он даже не почувствует угрозы. Поэтому последние два дня он учился не только быстро входить и выходить из своего ментального мира, но и пытался удерживать хотя бы часть внимания на происходящем вокруг.
Он знал: в идеале ему нужно научиться воспринимать свой ментальный мир без медитации и особых приготовлений, чтобы в любой момент, даже оставаясь в сознании в реальном мире, ощущать и контролировать внутреннее пространство. Пока это казалось почти невозможным, но Хан Ло был упрям — он снова и снова возвращался к тренировкам, стремясь однажды достичь гармонии между внутренним и внешним.
Сейчас Хан Ло сидел перед своим импровизированным зеркалом — плоским камнем с выдолбленной полусферой, наполненной водой. Гладкая, отполированная поверхность дна отражала его лицо почти так же чётко, как настоящее зеркало. В одной руке он держал кусочек угля, в другой — тряпку и сосредоточенно делал наброски клякс на лице, примеряя разные варианты.
Он тщательно подбирал рисунок клякс, чтобы выглядеть максимально комично и запоминающимся. Он пробовал разные варианты, оценивая, как пятна смотрятся на скулах, лбу, подбородке. Каждая деталь имела значение: слишком мало — никто не обратит внимания, слишком много — подумают, что он сошёл с ума.
В конце концов он остановился на варианте с двумя крупными кляксами: одна — вокруг рта, будто он что-то съел и изрядно испачкал рот, вторая — вокруг глаза, похожая на неуклюжий синяк. Такой образ был и нелепым, и узнаваемым.
Выбрав этот вариант, Хан Ло уже с помощью чернил начал аккуратно наносить узор на лицо, а затем тряпочкой сделал несколько размазанных разводов, будто в спешке попытался стереть пятна, но только усугубил ситуацию. В отражении он увидел себя — нелепого, с перепачканным лицом, но именно такого, какого должны были запомнить все в лагере.
Он усмехнулся, разглядывая результат:
— Ну не красавчик ли я, — пробормотал Хан Ло и впервые за долгое время почувствовал лёгкость, почти детское озорство.
Он решил провернуть часть плана с чернилами на день раньше, чтобы у всех в лагере осталось яркое воспоминание о его внешности. Одежду он уже заранее обработал чернилами, и теперь, когда завершил работу с лицом, его образ был закончен — нелепый, запоминающийся, вызывающий улыбку и удивление.
Прикинув, что до вечерней раздачи еды ещё есть время, Хан Ло решил продолжить тренировки по медитации. Он собрал перед собой несколько камней: одни были лёгкие, другие тяжёлые; одни — шершавые, другие — гладкие; одни — тёплые, другие — холодные. Взял также несколько небольших глиняных сосудов с отверстиями, из которых медленно вытекала вода, постепенно уменьшая их вес.
Сидя на полу, Хан Ло поочерёдно брал в руки эти предметы, входя в состояние медитации. Он сосредотачивался на ощущениях: тяжести и лёгкости, шероховатости и гладкости, тепла и прохлады, на изменении веса сосудов по мере того, как вода убывала. Его задача была — не терять эти ощущения даже при глубоком погружении в себя.
Параллельно он старался удерживать в сознании звуки дождя за пределами пещеры, не позволяя им исчезнуть при переходе в медитативное состояние. Каждый раз, когда шум дождя начинал ускользать, он возвращал внимание к нему, учился удерживать связь с внешним миром, не теряя контроля над внутренним.
Эти тренировки давались нелегко, но Хан Ло был упрям. Он знал: только так он сможет однажды достичь гармонии между своим ментальным миром и реальностью — и выжить, когда наступит решающий момент.
Когда очередная тренировка подошла к концу, Хан Ло медленно выдохнул, открывая глаза. В пещере было тихо, только за стенами всё так же барабанил дождь. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как чернила уже подсохли, оставив на коже плотную, чуть стягивающую маску. Одежда тоже успела впитать запах моря и резкую горечь каракатицы. Всё было готово — теперь оставалось только выйти в лагерь и сделать так, чтобы его увидело как можно больше людей.
