— Одна выставка, — я подняла палец. — Моя любимая работа была продана в тот вечер. Это было прямо перед свадьбой, помнишь? Та, на которую у меня ушли месяцы... — она до сих пор висит в холле офисного здания на Манхэттене. — Я когда-нибудь рассказывала тебе, что бывала там? Не часто, только в те дни, когда мне казалось, что жизнь Демиана поглотила мою. Я садилась на скамейку и просто смотрела на нее, пытаясь вспомнить, что такое страсть.

— Так сделай еще одну. Сделай их сотню. Теперь ты единственный человек, который может требовать от тебя времени, хотя я не буду спорить, если ты когда-нибудь захочешь прийти волонтером в центр.

— У меня нет ни печи, ни помещения, ни мастерской... — я сделала паузу, вспомнив, что магазин мистера Наварро выставлен на продажу, а затем покачала головой. — Но я определенно могу стать волонтером в программе чтения. Только дай мне знать, когда.

— Договорились. Ты ведь знаешь, что Ноа Харрисон превратит эту книгу в праздник боли? — спросила она, прищурив бровь.

— Я рассчитываю на это. Иначе и быть не могло.

Три дня спустя раздался звонок в дверь, и я чуть не выскочила из кожи. Пришло время.

— Я открою! — отозвалась мама, уже направляясь к двери, что меня вполне устраивало, так как Дред примостился на бабушкином стуле, в тысячный раз обсуждая свой выбор с тех пор, как сказал Хелен отправить окончательный вариант контракта. Три дня. Это все, что им понадобилось, чтобы согласовать детали. Хелен заверила меня, что все более чем справедливо, и мы не отказываемся ни от чего, чего не было бы у бабушки, включая права на использование — их она продала только Демиану, и он точно больше ничего не получит. На самом деле это был лучший контракт за всю бабушкину карьеру, и это была одна из причин, по которой у меня сжался живот. Другая причина была в том, что он только что вошел в дом. Я услышала его голос через дверь — глубокий и уверенный, с оттенком волнения. Чем больше я думала об этой сделке, тем больше понимала, что он действительно единственный, кто может это сделать. Его эго было заслуженным. Он был специалистом по захватывающим концовкам, и эта история, несомненно, была таковой.

— Она в бабушкином кабинете, — сказала мама, открывая одну из массивных вишневых двустворчатых дверей, которые отгораживали бабушку от мира, пока она писала.

Ноа Харрисон заполнил дверной проем, но казалось, что он поглотил всю комнату. У него было такое лицо, за которое другие мужчины платили тысячи долларов на курсах актерского мастерства, пытаясь сняться в фильмах Демиана. Он был таким, какими должны были быть эти актеры, потому что они играли роли, написанные бабушкой в ее книгах.

— Мисс Стэнтон, — тихо сказал он, засунув руки в карманы, его глаза видели гораздо больше, чем я хотела.

Я отвела взгляд, заправила прядь волос за ухо и заставила замолчать ту часть моего мозга, которая чуть было не поправила его. Ты больше не миссис Эллсворт. Смирись с этим.

— Думаю, если ты собираешься писать историю бабушки, можешь называть меня Джорджией, — я перевела взгляд на него и, к его чести, заметила, что он не смотрит на полки с редкими книгами или даже на печатный станок, который бабушка кляла за то, что он стоит посреди стола. Его глаза по-прежнему были устремлены на меня.

На меня.

Как будто я была чем-то таким же редким и ценным, как и сокровища, наполнявшие эту комнату.

— Джорджия, — медленно произнес он, словно пробуя на вкус мое имя. — Тогда тебе придется называть меня Ноа.

— На самом деле Морелли, верно? — я уже знала ответ, как и почти все, что касалось его карьеры до этого момента. Все, чего я не знала во время нашей злополучной встречи в книжном магазине, мне объяснила Хелен. Хейзел взяла на себя ответственность за череду женщин в его жизни.

— Морелли. Харрисон — это псевдоним, — признался он, слегка улыбнувшись.

Он великолепен.

Описание Хейзел эхом отдавалось в моем мозгу, а мои щеки пылали. Как давно я не чувствовала настоящего, неподдельного влечения к мужчине? И почему, черт возьми, это должен был быть именно он?

— Что ж, присаживайся, Ноа Морелли, я как раз жду, когда они пришлют контракт, — я указала на оба кожаных кресла с откидными спинками напротив того, в котором сидела я.

— Я подписал свою часть перед тем, как приехать сюда, — он выбрал то, что справа.

— Кто-нибудь из вас хочет выпить? — предложила мама с порога своим лучшим голосом хозяйки. Благослови ее Господь, с понедельника эта женщина вела себя как нельзя лучше. Внимательная. Заботливая. Я почти не узнавала ее. Она даже пообещала остаться до Рождества, поклявшись, что именно я вернула ее в Поплар-Гроув.

— Будь осторожен, она умеет делать только содовую и мартини, — громко прошептала я.

— Я все слышала, Джорджия Констанс Стэнтон, — с издевательским хмурым видом проговорила мама.

— Я в этом не уверен. В прошлый раз она налила отменный лимонад, — Ноа облегченно рассмеялся, обнажив ровные, белые, но не фальшиво белые зубы.

Должна признать, что в этот момент я искала любые недостатки. Даже его неспособность довести роман до счастливого конца была на данный момент показателем в его пользу, что означало, что я искала сильно.

— И я могу сделать это снова, — сказала мама.

Десять лет назад я бы сказала, что доброе, материнское отношение мамы — это все, чего я когда-либо хотела. Теперь же оно лишь напоминало мне о том, как тяжело нам обоим приходится, чтобы вести себя нормально рядом с другими.

— Было бы здорово, Ава, — ответил Ноа, не отводя взгляда.

— Мне тоже, мам. Спасибо, — я быстро улыбнулась, и улыбка исчезла, как только мама закрыла дверь.

— Мне, конечно, плевать на лимонад, но ты выглядела так, будто собиралась стереть свои зубы в пыль, — он перекинул ногу через колено и опустился в кресло, положив подбородок между большим и указательным пальцами, опираясь на локоть. — Ты всегда так напряжена рядом с мамой?

Он был наблюдателен, как и бабушка. Может, это писательская особенность.

— Уже... неделю, — если честно, год. От бабушкиного диагноза до ее отказа от лечения, до похорон, до момента, когда я застала Демиана с... — Значит, Морелли, — сказала я, останавливая постоянно возникающую спираль моих мыслей, которая грозила утянуть меня под воду. — Мне так больше нравится, — призналась я. Оно ему подходит.

— Да и мне, честно говоря, тоже, — он сверкнул публичной улыбкой, которую все в Нью-Йорке надевают на приемы, на которых не хотят присутствовать, но должны быть замечены.

Эти милые улыбки были одной из многих причин, по которым я покинула этот город — они обычно превращались в уродливые сплетни, как только вы поворачивались спиной.

Выражение его лица смягчилось, как будто он заметил, что моя защита возросла.

— Но мой первый агент считал, что Харрисон звучит более...

— Более по-американски? — я постучала по сенсорной панели планшета, желая, чтобы контракт появился на моей электронной почте до того, как у нас появится возможность перекинуться парой колкостей, как это было в книжном магазине.

— Продаваемо, — он сдвинулся с места, наклонившись вперед. — И не буду врать, анонимность иногда спасает.

Я вздрогнула.

— Или может привести к ссорам в книжном магазине.

— Это извинение? — это определенно была ухмылка.

— Вряд ли, — я насмешливо улыбнулась. — Я всегда остаюсь при своем мнении. Просто я бы не стала так свободно высказывать его, если бы знала, с кем говорю.

В его глазах мелькнуло восхищение.

— Честность. Это освежает.

— Я всегда была честной, — я снова нажала «обновить». — Единственные люди, которые когда-либо удосуживались слушать, мертвы, а все остальные слышат то, что хотят, в любом случае. О, смотри, пришло, — я вздохнула с облегчением и открыла письмо.

С тех пор как пять лет назад бабушка передала все свои права в литературный фонд и назначила меня исполнителем, я неплохо в них ориентировалась, поэтому мне потребовалось всего несколько минут, чтобы просмотреть все, что не было шаблонным. Никаких изменений по сравнению с тем, что Хелен прислала на утверждение ранее, не было. Дойдя до поля для подписи под подписью Ноа, я взяла в руки стилус, а затем сделала паузу. Я не просто передавала ему одну из ее работ — я отдавала ему свою жизнь.