— Может, поживешь пока в доме для встреч? Там все обустроено, комфортно…
Она отпрянула, словно я ударил ее. Ее заплаканные глаза, еще секунду назад полные отчаяния, вспыхнули обидой и гневом.
— Ты… ты тоже выгоняешь меня? — ее голос дрожал от неверия и нарастающей истерики, — Сейчас, когда я лишилась всего? Дома, семьи, репутации? Но ты же сам… ты сам этого хотел! Ты умолял меня быть честной, быть с тобой! А теперь, когда я пришла к тебе, ты отворачиваешься?
Черт побери! Она была права. Моя собственная совесть, которую я пытался заглушить, обожгла меня изнутри каленым железом. Раньше мне было плевать на общество, на пересуды местных сплетниц. Но теперь я был не один. Теперь у меня была Александра, чье доверие и чье хрупкое спокойствие я был обязан беречь.
— Хорошо, — сдался, чувствуя, как попадаю в ловушку, расставленную прошлым, — Оставайся здесь. Я распоряжусь, чтобы тебе подготовили комнату.
— О, Фред… — она потянулась ко мне, и прежде чем я успел опомниться, ее губы, мягкие и влажные, прикоснулись к моим в коротком, но требовательном поцелуе. Это прикосновение было таким знакомым и таким чужим одновременно. Оно не разожгло в крови былого огня, а лишь оставило после себя горький привкус измены, которой еще не было, но которая уже витала в воздухе.
Раньше бы я уладил все быстро. С деньгами любые проблемы решаются проще. Но теперь мои активы были заморожены, а свободные средства иссякли — я вложил все в производство, в оборот.
Раньше бы я наплевал на всех и упивался своей победой, ее окончательным выбором в мою пользу. Я так долго ждал этого момента, этого признания. Делить женщину, которую считал своей, с другим мужчиной — не то, что может вынести мужское самолюбие. Но вместо сладкого вкуса победы и торжества справедливости я ощутил лишь тяжелую, безотрадную пустоту в груди. Это известие не принесло ни капли радости, лишь добавило сложностей в и без того хаотичную картину моей жизни.
— Марта! — позвал я, выходя в коридор и стараясь стряхнуть с себя налипшее чувство вины, — Приготовь, пожалуйста, комнату для нашей гостьи.
Женщина, появившись из тени, стояла, неподвижная, как изваяние. Ее обычно доброе лицо было искажено гримасой глубочайшего неодобрения.
— И не подумаю, — отрезала она, решительно сложив руки на груди.
— Это еще что за протесты? — почувствовал, как во мне закипает раздражение.
Марта кипела от ярости.
— Я вас столько лет знаю… К вашей дочери как к родной… Но то, что вы делаете сейчас…
— Марика поживет здесь несколько дней.
— Вы о миссис Демси подумали?! Небеса вам подарили такую жену, ангела во плоти, а вы… Мне никогда не понять вас, мужчин! Вам всегда подавай что-то еще, когда дома все есть, все самое лучшее!
— Марта, хватит, — резко оборвал я ее. Это был не лучший момент для нравоучений.
Но я и сам прекрасно все понимал. Каждое ее слово било точно в цель. Однако выгнать Марику в ночь, в таком ее состоянии, я действительно не мог. Она была не в себе, и Бог знает на что могла пойти.
— Ваша жизнь! — с горечью бросила она мне вслед, — Распоряжайтесь как знаете. Только девочку жалко! Она не заслужила такое отношение.
Комнату она все же подготовила, но со мной не разговаривала. Демонстративно отвернула лицо, проходя мимо. Воздух в доме, еще утром наполненный тоской по Александре, теперь сгустился и стал тяжелым от предчувствия надвигающегося шторма.
Стоит самому поговорить с Оливером. Поговорить по-мужски. Этот неприятный, но необходимый разговор должен состояться.
Позже, когда я пытался заснуть, придавленный событиями, дверь скрипнула.
— Я не могу быть одна, — в спальню пришла Марика, — Мне так тебя не хватало все эти дни.
Она сбросила шелковую сорочку на пол, и лунный свет серебрил изгибы ее тела. Она забралась ко мне на кровать, припадая губами к моей шее, к губам, ее руки были настойчивы и требовательны.
— Если бы ты не женился, то все было бы как прежде, — прошептала она, отрываясь от поцелуя и размещаясь на мне сверху, властно укладывая мои ладони на своей упругой груди. Мое тело привычно отреагировало.
— Сделай меня своей. Сейчас. Хочу чувствовать себя только твоей, — заелозила, требуя большего, ее бедра двигались в знакомом, манящем ритме.
— Ты не в себе… — я не хотел этой страсти больше, мне впервые захотелось, чтобы все было правильно. Может, поздно я задумался об этом. Но лучше поздно, чем никогда.
— Я не понимаю… — Марика замерла, а затем резко слезла с кровати, испепеляя меня взглядом, в котором плясали обида, злость и недоумение, — Ты разлюбил меня? — она подхватила свою сорочку, прикрываясь ею.
— Не в этом дело, — поднялся вслед за ней, садясь на край кровати и проводя рукой по лицу.
— Тогда в чем? В ней? Ты спал с ней?
В какой угол я себя загнал, что должен извиняться перед любовницей, что спал с собственной женой. И все же я понимал, что с точки зрения Марики, наших многолетних отношений, она имела право на этот вопрос. Имела право на гнев.
Я устал. Устал от метания между двумя женщинами, от этого чувства, что я предаю обеих. Это было паршиво, подло и недостойно. Если я пересплю сейчас с Марикой, то это не просто «ошибка». Это будет сознательный шаг, который навсегда похоронит что-то хрупкое и важное, что начало прорастать между мной и Александрой. Я дал себе слово, что прекращу с ней отношения на время. И сейчас не было никаких внешних обстоятельств, которые вынуждали бы меня это слово нарушить. Кроме моей собственной слабости.
— Просто… все очень не вовремя, — попытался объяснить, зная, как это звучит, — Сандре нельзя сейчас нервничать и переживать, у нее важное лечение.
— А мне, значит, можно?!
— Марика, пойми… Все слишком сложно…
— Ты ее любишь? — она впилась в меня взглядом, требуя прямого ответа.
И я не смог его дать. Я запутался. Слишком много всего навалилось разом. Но что бы ни происходило между мной и Александрой, это явно вышло далеко за рамки фиктивного договора. Я однозначно чувствовал себя предателем. Перед глазами стояли доверчивые голубые глаза… Я не обещал ей ничего, но вина разъедала изнутри. А то, что обещал — нарушил.
— Боже… она тебе нравится, — Марика произнесла это не как вопрос, а как приговор. Ее лицо исказилось от горького прозрения. — Но она же калека, Фред! Что она может дать тебе такого… Да, она молодая, красивая, но молодость проходит! Мне ли не знать это!
— Марика, прекрати! — я встал, — Это уже переходит все границы. Нам обоим нужно время, чтобы остыть и все обдумать. Иди к себе. Пожалуйста.
Но наутро стало еще хуже.
К завтраку спустилась Виктория. Ее взгляд, скользнув по столу, наткнулся на Марику, уже сидевшую с чашкой кофе, дочь нахохлилась, Она молча заняла свое место, отодвинув тарелку, и села, выпрямив спину, словно готовилась не к завтраку, а к настоящему бою.
Она еще не отошла от шока, что мы оставили Александру одну в чужом городе на лечении, и теперь была не готова принять очередную, как ей должно было казаться, подлую подставу с моей стороны.
— Что она здесь делает? — перешла в наступлении.
Сам понимал, что оставить Марику в доме было неправильно, чудовищно глупо, но теперь отступать было поздно. Я попал в капкан собственной вины.
— Марика погостит у нас некоторое время. У нее… временные трудности, — попытался смягчить удар.
— Нет, — отрезала Виктория.
— Виктория, — голос мой прозвучал строго, предупреждающе.
— Я хочу к Сандре! Она добрая. А эта женщина — нет!
— Виктория! Тебя не учили, что нельзя так разговаривать со взрослыми? — в разговор вклинилась Марика, — Фредерик, ты окончательно запустил воспитание дочери, оставив ее на попечение ненаглядной Александры, которая, прости, и сама еще ребенок, вместо того чтобы нанять порядочную гувернантку.
— Марика, — я повернулся к ней, и мое терпение лопнуло, — Я сам разберусь со своей дочерью.
Виктория бросилась прочь из столовой!
