Его громовые команды эхом разнеслись по холлу:
— Созвать всех! Немедленно! Осмотреть каждый угол!
— Барт, почему тебя не было в доме? — накинулся он на управляющего, сопровождавшего меня.
— Это я попросила его поехать со мной… — поспешно вступилась я, с трудом управляя с коляской, чтобы догнать Фредерика в холле.
— С вами мы поговорим позже, — развернулся, прошипел на меня, — Когда найдем Викторию.
Закусила губу от обиды. Нужно взять себя в руки, сейчас не время для слабости.
Вокруг царила суматоха. Слуги метались по лестницам и коридорам, переговаривались взволнованными голосами. А я сидела в центре этого хаоса, чувствуя себя абсолютно бесполезной, обузой, которая не может даже встать и присоединиться к поискам.
Отчаявшись, я заехала в комнату девочки. Мой взгляд остановился на кукле, лежавшей на кровати. И меня осенило догадкой…
Русалочный хвост!
Наша утренняя беседа за завтраком прочно засела у меня в голове. Ее глаза так светились, когда она рассказывала о своей идее! А я посчитала это хорошей затеей…
Неужели она, отчаявшись дождаться отца, решила сама отправиться на берег за ракушками?!
Сердце ухнуло. Я испуганно перевела взгляд на окно. За стеклом погода окончательно испортилась: небо почернело, ветер гнул верхушки деревьев, с моря надвигалась свинцовая пелена дождя. Такая погода не редкость в наших приморских краях, но для ребенка на пустынном берегу она могла быть смертельно опасна.
Нужно было действовать быстро. Я резко развернула коляску и поспешила обратно, чтобы найти Фредерика и поведать ему свою догадку. Но его нигде не было видно.
— Барт! — окликнула я старика, который стоял на пороге, координируя действия слуг в саду, — Где Фредерик?
— Ищет на чердаке, миссис Демси, — устало ответил он, — Она иногда пряталась там в свое время, когда была помладше.
— Позовите его. Кажется, я знаю где она может быть, — в моем голосе прозвучала такая уверенность, что Барт на мгновение замер.
Но затем в его глазах увидела тень недоверия. Он явно колебался, воспринимая мои слова как очередную рискованную выдумку, за которую ему снова может достаться от хозяина.
— Барт, пожалуйста, позовите его! — проговорила я еще более настойчиво, вкладывая в слова всю свою волю. Я не могла позволить ему проигнорировать меня.
Управляющий, тяжело вздохнув, словно принимая на себя тяжесть возможной ошибки, все же кивнул и медленно, будто против своей воли, побрел вглубь дома. Наконец, спустя долгих десять минут, по лестнице стремительно спустился Фредерик. Он был весь вспотевший, волосы в беспорядке, на лбу и на дорогой рубашке виднелись пятна грязи с чердака. Он был по-прежнему злой.
— Ну? — бросил он коротко, не тратя слов на предисловия, — Говорите.
— Я знаю, куда она могла направиться, — все же стушевалась под его взглядом.
— И где? — его голос был низким и опасным.
— Она отправилась на берег. К морю.
— Это исключено. Она прекрасно знает, что одной туда ходить категорически запрещено!
— Она за завтраком сказала, что… — попыталась я объяснить, запинаясь, — Что вы обещали сходить вместе, но…
Фредерик прищурился, и по его лицу промелькнула тень — он действительно вспоминал свое давнее, невыполненное обещание.
— Ей понадобились ракушки… — добавила причину.
— На кой ей могли понадобиться эти чертовы безделушки?! — это был риторический злой вопрос, но я вся сжалась, так как знала ответ…
И я была виновата. Это все моя кукла… Лишь бы с девочкой ничего не случилось.
Не говоря больше ни слова, Фредерик выбежал из дома и вскочил на коня. В следующее мгновение он уже мчался по направлению к берегу, скрываясь в сгущающихся сумерках.
Время тянулось долго. Ожидание хуже всего. Сплошное мучение изводиться в неведенье, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, представляя самые страшные картины.
Я не могла сидеть на месте и, словно маятник, каталась по холлу от парадной двери к лестнице и обратно, вцепившись в подлокотники коляски до побеления костяшек. Барт бесшумно перемещался по дому, отдавая тихие распоряжения служанкам, чтобы те приготовили горячую воду, сухое белье и грелки, но в его глазах читалась та же тревога, что съедала и меня.
Дверь распахнулась от порыва ветра, впустив в холл промозглую сырость вечера. На пороге стоял Фредерик. Он был мокрый насквозь, а на руках он бережно нес Викторию. Девочка, маленькая и хрупкая, прижималась к его груди, ее лицо было бледным, испачкано следами слез и песка, а светлые волосы слиплись от морской воды.
— Виктория! — выдохнуло облегченно.
Она была жива. Цела. И она здесь, с нами.
— Позовите доктора. Немедленно, — голос Фредерика был хриплым от усталости и напряжения, но в нем не было прежней ярости.
Теперь, когда понятно как действовать дальше, стало в разы легче.
Он пронес дочь мимо меня наверх, не глядя в мою сторону. Слуги бросились выполнять приказы. Я осталась внизу, слушая, как его шаги затихают в коридоре на втором этаже. Чувство вины накрыло с новой силой, но теперь оно смешалось с щемящим облегчением. Она нашлась. Он нашел ее.
Слава богам я вспомнила про наш утренний разговор. Фредерик был уверен, что дочь никогда в одиночестве не отправиться на побережье, но ошибся. Боюсь представить какой разнос он устроит непослушнице, после того как все успокоится и она придет в норму.
Доктор Лансбери прибыл довольно быстро несмотря на непогоду.
Спустя какое-то время, когда в доме немного утихла суета, я все же решилась подняться наверх. Дверь в комнату Виктории была приоткрыта. Доктор, уже прибывший, перевязывал ее ногу. Девочка лежала на подушках, все еще плача, но уже тише, уставше.
Фредерик стоял у камина, спиной ко мне, глядя на огонь. Его мокрая одежда сменилась на сухую, но плечи по-прежнему были напряжены.
— Она… как она? — тихо спросила я с порога.
— Вывих, — коротко ответил он. — Сильный ушиб. И испуг. Но кости целы. Повезло. Она пыталась забраться на скользкие камни, упала и не могла подняться. Волной ее могло унести… — он недоговорил, сглотнув ком в горле.
— Я дал ей настойку от боли и успокоительного, если ночью появится жар, то на утро снова вызовите меня. Но дать вот эту настойку от жара, — указал на пузырек с голубоватой жидкостью. Обезболивающие давать по семь капель три раза в день. Все понятно?
— Да, — ответили одновременно.
— Может, останетесь? Ночь на дворе. Мы приготовим вам комнату.
— Мне не впервой. Еще нужно заехать в одно место. В такую непогоду вызовов как правило больше, — доктор собрал свой чемоданчик, кивнув на прощание, и вышел.
Мы остались вдвоем в комнате, где Виктория уже заснула под действием успокоительного, ее дыхание стало ровным и глубоким. Фредерик подошел ближе к дочери, нежно погладил ее по голове. В этот момент он был не тем суровым, властным мужчиной, а просто отцом, пережившим страшные часы. Представляю, как он сильно волновался, даже если я думала, что сойду с ума от переживаний за чужого ребенка.
— Спасибо, — неожиданно обернулся ко мне, его голос был тихим, но твердым, — Если бы вы не сказали о море… я бы искал не там. Мы могли потерять драгоценное время.
Сердце мое пропустило удар от этой благодарности, такой незаслуженной.
— Нет, — прошептала я, потупив взгляд, — Это все из-за меня… Это я должна просить прощения… — скрывать правду дальше было выше моих сил. Честность, пусть и горькая, была единственным выходом.
— О чем вы? — он нахмурился, не понимая.
— Вы были правы вчера… Если бы я не подарила ей эту куклу, то ничего бы этого не случилось, — выпалила, чувствуя, как горит лицо.
— При чем здесь это? — он отмахнулся, его усталость брала верх, — Идите отдыхайте, уже поздно.
Но я не могла остановиться. Теперь, когда я начала, нужно было договаривать до конца. Ведь мы договаривались быть откровенными.
— Виктория решила сшить наряд из ракушек именно для нее… — проговорила, и тут так хотелось зажмуриться, чтобы не видеть, как меняется выражение его лица. Чтобы не видеть, как исчезает та тень благодарности, что была в его глазах мгновение назад, и на смену ей приходит холодное, медленное понимание. Понимание того, что корень беды лежал не только в его невыполненном обещании, но и в моем необдуманном, хоть и добром, поступке.
