О дружбе, конечно, после ее последнего подлого поступка не могло быть и речи, но в память об отце, который, я знала, желал бы нам мира, была готова поддерживать хоть какую-то формальную, вежливую нить.
Барт, приняв конверт, почтительно склонил голову.
— Непременно отправлю с посыльным сию же минуту, миссис Демси.
— И… Барт, — остановила его, — Когда ответ будет, пожалуйста, распорядитесь, чтобы сундук сразу же доставили ко мне.
— Безусловно, миссис Демси, — кивнул он с деловым, подчеркнуто внимательным видом.
Позже, перед завтраком он снова появился.
— Мистер Демси просил передать свои извинения, так как неожиданные дела не позволяют ему присутствовать на завтраке, — огласил он с безупречной невозмутимостью.
— Спасибо, Барт. Он больше ничего не передавал? — спросила, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — Сама не зная, что я бы хотела услышать…
— Нет, миссис Демси.
— Он не сказал, когда вернется?
— К сожалению, мистер Демси не соизволил меня уведомить, миссис Демси.
Слуга вернулся довольно быстро, но не с долгожданным сундуком, а с маленьким, изящно сложенным листком бумаги — ответом от Минервы. В руках у него больше ничего не было.
«Дорогая Александра, — было написано ее размашистым, уверенным почерком, который я знала слишком хорошо. — Как мило с твоей стороны, что не забываешь о нас в своем новом положении. Искренне благодарю за щедрое жалование, оно очень кстати. Что касается твоего сундучка… Боюсь, я просто не могу его найти. В этой мастерской, которую ты устроила, такой творческий беспорядок! Приезжай сама, милая, и попробуй отыскать его. Боюсь, что без твоего глаза мне не справиться. Думаю, ты уже успела соскучиться по своему старому дому. Жду с нетерпением.»
Я нахмурилась, перечитала записку еще раз. Вроде бы вежливо, но что-то заставляло насторожиться.
По факту, мне не следовало волноваться. Минерва больше не имела надо мной никакой власти. Ее опекунство закончилось, юридически я была полностью свободна и находилась под защитой мужа.
Но почему же тогда в груди предательски заныло знакомое, съедающее чувство тревоги? Почему волна недовольства собой, своей слабостью, накрыла с головой? Я сжала кулаки, чувствуя, как горечь душит меня — не столько на нее, сколько на саму себя. Откуда эта детская, унизительная трусость? Эта неуверенность, заставляющая колебаться? Это всего лишь Минерва. Теперь она не может причинить мне реального вреда. Ее слова — всего лишь слова!
Я стояла перед выбором: остаться здесь, в безопасности, и просто заказать новые инструменты, как вчера и рекомендовал Фредерик, признав ее мелкую победу, или собрать волю в кулак, отправиться в свой родной дом и забрать то, что по праву принадлежало мне, то что мне сейчас так необходимо.
— Будете что-то отвечать, — уточнил Барт, его голос, привыкший отдавать распоряжения прислуге, сейчас звучал мягко, почти отечески. Он наблюдал за мной с того самого момента, как я появилась в этом доме, и, казалось, пытался предугадать, стану ли я для этого места обузой или благом.
— Мне нужно подумать, — ответила, и мои пальцы непроизвольно сжали складки платья.
— Сообщите, если решите, — кивнул управляющий, его фигура в безупречном фраке на мгновение заслонила собой свет от высокого окна, а затем растворилась в полумраке коридора.
— Благодарю вас, — прошептала ему вслед, хотя он уже не слышал. Благодарность была не только за предложение, но и за эту передышку, за возможность отступить и перевести дух.
— О чем вы задумались? — в столовую вошла Виктория, я улыбнулась ей, здороваясь с девочкой.
— Да так, пустяки, — отмахнулась, не желая обременять ее взрослыми заботами. Ее детский мир и так был недавно перевернут с ног на голову, — Как твое настроение?
— Я вчера уснула, — призналась она, разглядывая узор на скатерти, — И мы не дочитали. Продолжим сегодня?
Девочка принялась завтракать с видом полной сосредоточенности, и я поняла, что не могу ей отказать. Она вновь стала кушать с аппетитом, что было главным. К тому же казалось, что она приняла факт женитьбы отца, и уже не смотрит на меня волком, а в ее глазах читается любопытство.
— Да, обязательно. Только я хотела съездить к себе домой, забрать инструменты, чтобы приступить к шитью платьев. Я вчера приобрела ткань тебе на платье, как и обещала.
— Можно с вами? — ее взгляд сразу же вспыхнул нетерпением, и она вся подался вперед.
— Боюсь, твой отец не разрешит, — осторожно ответила, будучи абсолютно уверена, что он не обрадуется тому, что я одна уехала к мачехе, не то что взяла с собой его дочь. Мысль о его возможном гневе заставляла меня внутренне сжаться, — Он беспокоится о тебе.
— Он никуда меня не отпускает, а сам постоянно занят, — в голосе Виктории снова прозвучала обида. Она отодвинула тарелку, ее аппетит мгновенно исчез.
— У него много работы, — попыталась найти оправдание для Фредерика, хотя сама еще не поняла, как относиться к этому молчаливому, властному человеку, который стал моим мужем.
— Он еще в прошлом месяце обещал, что будем вместе собирать ракушки на берегу, — прошептала она, и ее нижняя губа чуть задрожала.
— Ты напоминала ему об этом?
— Да. «В другой раз…» — пробасила девочка, изображая отца.
— Не расстраивайся. Вы обязательно сходите. Что ты хочешь сделать с ракушками? — заинтересовалась я, желая отвлечь ее.
Виктория отвела взгляд, словно стесняясь, но потом, ободренная моим участием, все же рассказала.
— Сначала я просто хотела собрать мешочек, но теперь я решила сделать для Лукерьи хвост русалки.
— Замечательная идея, — искренне похвалила ее начинания, умиленная этой трогательной детской фантазией.
После завтрака я вернулась к себе в комнату, захваченная вихрем противоречивых мыслей. Что мне делать?
К этому времени со склада привезли ткани, приобретенные мной вчера. Комнату заполнили большие картонные коробки. Я вскрыла первую и высвободила сверток из плотной оберточной бумаги. Им оказались те самые кружева. Такие тонкие и невесомые — настоящее произведение искусства. Обычно его используют невесты для шитья сорочки для первой брачной ночи. Мне-то он к чему? Зачем я приобрела его, поддавшись минутному порыву?
Я всегда пунцовела в салонах одежды, когда видела эти соблазнительные наряды, развешанные в задних, затемненных уголках. Полупрозрачное платье и ажурные чулочки. Модистки, понизив голос до интимного шепота, утверждали, что ни один мужчина не устоит перед такой красотой. Вспомнила, как вчера оконфузилась перед Фредериком, нелепо оголив грудь. Жар стыда снова прилил к щекам. Но думается, будь на мне подобный вызывающий наряд, он не проявил бы ко мне мужской интерес, а лишь холодное нравоучение.
Я отложила ткань в сторону. Вчера определенно погорячилась, приобретая его. Но взгляд то и дело все равно непроизвольно возвращался к этому призрачному облачку кружева. Почему не попробовать сшить наряд ради интереса, чтобы уметь и после продавать у себя в ателье.
Глубоко вздохнула. Кончики пальцев зачесались, желая ощутить гладь шелка и фактуру кружева, приступить к привычной, успокаивающей работе. И я решилась. Поеду к мачехе.
Попрошу Марту или кого-то из слуг отправиться со мной, чтобы помочь перемещаться в коляске. Мое проклятие — слабые ноги — делало меня зависимой от других даже в таких простых вещах. Я не хочу быть обузой и постоянно ждать помощи мужа. Он часто занят, что даже дочери мало уделяет внимания, теперь еще я со своими просьбами.
Тем более Фредерика все не было дома. Я ощущала легкое, но навязчивое беспокойство, что не спрашиваю его прямого разрешения. Но я все же не его дочь, и не делаю ничего противозаконного. Всего лишь еду в свой собственный дом, в конце концов! Этот внутренний протест придал мне решимости.
— Миссис Демси, я не уверен, что хозяин одобрит, — начал Барт, когда я поведала ему о своем намерении, — Он просил присматривать и заботиться о вас. А ваша поездка, — он замялся, тщательно подбирая слова, чтобы не переступить грань между почтительностью и неповиновением, — Может быть сопряжена с определенными трудностями.
