— Эээ… — невольно выдавил я.

— Они так определяют биологические опасности, — шепнул Альрик. — Химический анализ на вкус. Не спрашивай, как они не травятся.

Скрип что-то быстро и визгливо проговорил прорабу, тыча пальцем то в стебель, то в направление бокового тоннеля. Прораб слушал, его лицо оставалось непроницаемым. Потом он посмотрел на Альрика и издал серию гортанных звуков, сопровождая их чёткими жестами: указал на стебель, сделал жест, будто что-то роет, потом — жест ограничения (рука, опущенная плашмя), и наконец, показал три пальца.

— Понял, — перевёл Альрик, облегчённо выдыхая. — Существо называется примерно как «Щитоспинный землечерп». Роет ходы в мягком камне, питается минеральными отложениями и… мелкими грибками. Для людей неопасно, если не лезть в гнездо — могут укусить, яд вызывает онемение и отёк, но не смертелен. Для конструкции… — он посмотрел на жесты прораба, — …опасны. Их ходы ослабляют пласты. Три дня — столько нужно, чтобы они сами ушли, если создать вибрацию и подсунуть им «лучшую» породу для питания в другом месте.

— То есть они могут их… эвакуировать? — недоверчиво спросил Ульрих.

— Не совсем, — сказал Альрик, прислушиваясь к дальнейшим пояснениям Скрипа, который что-то рисовал прямо на пыльном полу. — Они знают, как приманить их в соседнюю, неопасную пустоту. Нужно заложить там приманку — особый вид плесени, который они культивируют. И создать лёгкую вибрацию в старых ходах, чтобы им стало «неуютно». Они перебегут.

Прораб закончил объяснения и посмотрел на нас ожидающе. Вопрос висел в воздухе: «Разрешаете? Или будете сами с кувалдами и огнём лезть, рискуя обвалом?»

Это был момент истины. Доверить им не просто работу по чертежу, а деликатную экологическую операцию, требующую знания их «кухни» и доступа к боковым тоннелям, которые мы ещё не контролировали полностью.

— Спроси, что им нужно для этого, — тихо сказал я.

Переговоры заняли ещё десять минут. Ордам требовалось: доступ к боковому тоннелю на три часа сегодня вечером, после окончания основных работ, две деревянные бочки (пустые), мешок обычной каменной крошки и… три фляги патоки из наших запасов. Последнее вызвало удивление.

— Патока — основа для питательной среды для той плесени, — пояснил Альрик. — Без неё не сработает.

Ульрих мрачно потер переносицу.

— Патоку дадим. Но доступ в тоннель… Я поставлю своих людей на все возможные выходы оттуда. И если через три часа они не выйдут, или если произойдёт хоть один подозрительный звук…

— Они понимают, — сказал Альрик. — Они предлагают в залог. — Он указал на подростка-орка. — Он останется здесь, с нами, пока операция идёт. Если что-то пойдёт не так… что с ним будет, решим мы.

Подросток, услышав это (или поняв по жестам), выпрямился. На его лице не было страха. Была решимость и странная гордость. Он что-то коротко сказал прорабу. Тот кивнул, положил тяжёлую руку ему на плечо на секунду, а потом отступил.

Сделка была заключена. Мы продолжили работу над клапанами, но внимание уже было рассеяно. Все думали о вечерней «экологической миссии» и о заложнике, который теперь сидел, поджав ноги, у нашей кучи инструментов, и смотрел на работу наших мастеров с живым, ненасытным любопытством.

Я подошёл к нему, протянув кусок пресного хлеба и кружку с водой. Он настороженно понюхал, потом отломил крохотный кусочек, положил на язык, подождал и лишь затем начал есть медленно, с достоинством. Вблизи он казался ещё моложе. Его кожа была покрыта не грубыми шрамами, а ссадинами и царапинами, как у ученика, постоянно роняющего инструменты. Я показал на себя: «Виктор». Он внимательно посмотрел, потом постучал себя в грудь костяшками пальцев, издав звук, похожий на «Гракх».

— Гракх, — повторил я.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения, что я правильно воспроизвёл. Потом он показал на слюдяную пластинку у меня на поясе и нарисовал в воздухе знак вопроса.

— Я проверил, — сказал я, хотя он не понимал слов. Я показал на боковой тоннель, изобразил тварь (получилось карикатурно), а затем сделал жест «спасибо» — приложил руку к груди и кивнул.

Он понял. Его жёсткая, ордовская морда исказилась в чём-то, что, возможно, было улыбкой. Потом он вытащил из-за пояса другой, ещё более маленький обломок слюды и быстро нацарапал на нём что-то. Это была простая схема: два символа (условные человечек и орд), стоящие рядом, и между ними — волнистая линия, а над ней — трещина в своде, которую с двух сторон подпирают палки. Примитивная аллегория: мы вместе держим, чтобы не рухнуло.

В этот момент крик Рикерта отвлёк меня. При монтаже тяжёлой чугунной рамы один из расчётных болтов не сошёлся. Оказалось, орды, ставя свою керамическую вставку, чуть сместили посадочное место, полагаясь на податливость своего материала. Нашим же чугуну нужна была абсолютная точность. Начался спор, который быстро перерос в громкие пререкания на двух языках.

Гракх, наблюдая за этим, вдруг вскочил и, не спрашивая разрешения, подбежал к месту установки. Он ловко влез на ещё не закреплённую раму, к ужасу наших мастеров, и ткнул пальцем в проблемный узел. Потом он показал на наш чертёж, на реальную деталь, а затем изобразил руками, как нужно не вставлять болт прямо, а под небольшим углом, с одновременным поджатием скобы — и тогда всё встанет на место.

Рикерт, сначала возмущённый, попробовал — и осел, поражённый. Метод сработал. Проблема была не в ошибке, а в разнице подходов. Орды рассчитывали на «подгонку», мы — на идеальную стыковку. Гракх, юный ученик, увидел это и предложил гибридное решение.

Рикерт посмотрел на подростка, потом вытащил из кармана засаленную лепёшку и протянул ему. Тот, после секундного замешательства, принял её и сунул за пазуху, кивнув.

Этот маленький эпизод стал каплей, которая начала размывать лёд недоверия среди наших рабочих. «Смышлёный чертёнок», «Да у него голова варит» — подобные реплики теперь слышались чаще, чем ворчание.

Вечером, когда основная бригада ордов ушла на операцию по «переселению» землечерпов, а Гракх остался с нами под присмотром двух хмурых, но не жестоких солдат Ульриха, в нижних тоннелях воцарилась странная, выжидательная тишина. Мы сидели у импровизированного костра (дым отводился по старой вентиляции), пили горячий чай из трав. Гракх, после некоторых колебаний, принял кружку, снова провёл свой ритуал с пробой на язык и стал согревать руки.

Лешек, наблюдая за ним, негромко сказал:

— Глядя на него, как-то забываешь, что они вчера ещё человека сожрать могли. Как щенок, ей-богу. Голодный, злой, но щенок.

— Щенок, который читает инженерные схемы лучше иного нашего подмастерья, — заметил Рикерт. — Жаль, говорить не может.

— Может, и может, да не с нами, — вздохнул старый мастер. — Слишком разное.

Прошло два с половиной часа. Напряжение росло. Ульрих то и дело посматривал на песочные часы. И тут из темноты бокового тоннеля донёсся звук — не крик, не грохот. Мерный, ритмичный стук. Как будто кто-то бьёт камень о камень в определённой последовательности. Гракх моментально вскочил, его уши (маленькие, заострённые) повернулись, как локаторы. Он издал короткий, отрывистый звук, явно означающий: «Всё в порядке».

Ещё через полчаса ордынская бригада вернулась. Они были в пыли, некоторые — в странной, липкой слизи, но целы. Скрип нёс одну из бочек, теперь наполненную чем-то тёмным и шевелящимся. Прораб подошёл к Ульриху и Альрику и отрывисто доложил: операция успешна. «Землечерпы» переселены в соседнюю полость, приманка заложена, их старые ходы временно запечатаны минеральной пробкой. Можно продолжать работы.

Он забрал Гракха, кивнув нам на прощание. Подросток, уходя, обернулся и ещё раз кивнул лично мне. В его взгляде была не просто благодарность за еду. Было что-то вроде признания. «Мы справились. Вместе.»

Возвращаясь наверх, мы несли с собой не только усталость. Мы несли первые, хрупкие плоды настоящего сотрудничества. Была решена реальная проблема, причём способом, который ни мы, ни они по отдельности не смогли бы применить.