— Ладно, — пробормотал он. — Ладно, чёрт возьми. Но если они хоть раз чихнут в нашу сторону…

— Тогда я лично разрешу тебе вмазать им этим молотом по башке, — пообещал Ульрих, хлопнув его по плечу. — Но до тех пор — работа.

Бунт был усмирён. Но трещина осталась. Недоверие копилось, как сточные воды в забитом коллекторе.

Тем временем работа на узле переконфигурации вышла на новый этап. Байпас был готов. Начинался монтаж разделительных клапанов — сложных механизмов, чертежи которых мы разрабатывали совместно. Именно здесь в полной мере проявилась разница в подходах.

Наши мастера, во главе с Рикертом, предлагали надёжные, массивные чугунные заслонки на массивных же петлях. Прочность, простота, возможность починить кувалдой и зубилом.

Ордынцы, через Альрика и того самого гоблина с очками (его имя, как выяснилось, звучало примерно как «Скрип»), настаивали на керамических заслонках со вставками из кристаллических слёз. Хрупко, дорого, непонятно… но, как они демонстрировали на моделях, такие клапаны могли не просто открываться-закрываться, а плавно регулировать поток, реагируя на давление в системе. Они становились частью «нервной системы» узла.

Споры были жаркими, несмотря на языковой барьер. Рикерт тыкал пальцем в чертёж ордов и кричал: «Да эта штуковина треснет при первом же сдвиге пласта!». Старый мастер в ответ тыкал в наш чертёж и издавал звук, похожий на ломающуюся ветку, явно намекая на грубость и негибкость конструкции.

В итоге пришли к гибридному решению. Несущая рама — наша, чугунная, простая и надёжная. Рабочий элемент — их, керамико-кристаллический, тонкий и чуткий. Это была метафора всего нашего союза: грубая человеческая сила, облекающая в рамки хрупкую, сложную ордовскую «мудрость».

Пока мастера спорили, я, пользуясь относительным затишьем, решил проверить то самое слабое место, на которое указал орд-подросток. Взяв с собой Лешека и его вечного спутника — длинную, упругую щуп-пику, — я отправился в боковой тоннель, ведущий к будущей клапанной камере.

Тоннель был старым, сырым, и его свод местами подпирали сгнившие балки. Воздух пах плесенью и тиной. Света голубых жезлов едва хватало, чтобы не споткнуться о груды обломков.

— Весёлое местечко, — проворчал Лешек, тыча щупом в очередную трещину. — Идеально, чтобы что-нибудь сбросить на голову.

— Именно поэтому мы здесь, — ответил я, сверяясь со слюдяной пластинкой. Схема была удивительно точной. Подросток не просто нарисовал трещину — он указал её примерную глубину и направление.

Мы нашли её быстро. Неглубокая, почти незаметная вертикальная щель в своде, уходящая куда-то в темноту. Лешек присвистнул, приложив к ней ухо.

— Пустота. Довольно большая. И… — он нахмурился, — …там что-то шуршит. Не вода. Что-то сухое, шелестящее.

Я приложил ладонь к камню рядом с трещиной и сосредоточился на золотом камешке. Мысленно попросил: «Покажи». Ответ пришёл не сразу. Сначала лишь смутное ощущение пустоты, пульсирующей слабым, чужим теплом. Потом — чёткий, резкий образ. Не схема. Картинка, как в камере-обскуре. Каменный мешок, заполненный чем-то, похожим на сухие, ломкие стебли или кости. И среди них — движение. Множество маленьких, острых, стремительных движений.

— Там не просто пустота, — выдохнул я, отрывая руку от камня. — Там… гнездо. Какое-то. Биологическое. И оно живое.

— Отличненько, — без энтузиазма протянул Лешек. — Значит, когда мы начнём долбить здесь, чтобы поставить распорки, мы потревожим местную фауну. А чем она питается, спрашивается?

Хороший вопрос. Ответа у нас не было. Но одно было ясно: орд-подросток знал или догадывался об этом. И предупредил. Не начальство, не прораба. Меня. Почему?

Возвращаясь к основному фронту работ, я поймал его взгляд. Он таскал тяжелые камни для фундамента клапанной рамы, но его глаза постоянно метались, и когда они встретились с моими, в них мелькнуло что-то вроде тревожного вопроса: «Нашёл? Понял?»

Я едва заметно кивнул. Он тут же опустил глаза и засуетился ещё больше, но уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки — или оскала. С ними было трудно понять.

Вечером, на традиционном «разборе полётов» в кабинете Ульриха, я выложил на стол новую проблему.

— Помимо клапанов, распорок и взаимного недоверия, у нас под самым носом зреет биологическая мина замедленного действия. Надо решать, что с ней делать.

Де Монфор, выслушав, постучал пальцами по столу.

— Оптимальный вариант — выкурить или уничтожить до начала основных работ в той зоне. Но чем? Дымом? Огнём? Риск обрушения. Ядом? Может заразить грунтовые воды. Силовой импульс через ваш камень?

— Я не уверен, что система одобрит уничтожение местной фауны, если она не угрожает её целостности напрямую, — заметил я. — Пока это просто соседи.

— Соседи с невыясненными диетическими предпочтениями, — мрачно добавил Лешек. — Мне они не нравятся.

— А что если… попросить их? — негромко сказала Лиан. Все посмотрели на неё. — Ордов. Это же их экосистема, в каком-то смысле. Они знают подземелья лучше нас. Может, у них есть способ… уговорить этих тварей переехать? Или хотя бы понять, опасны ли они.

Предложение было на грани безумия. Просить ордов помочь разобраться с подземными паразитами? Это был новый уровень доверия — или отчаяния.

— Они могут воспользоваться ситуацией, чтобы устроить там засаду, — сказал Ульрих.

— Или показать, что могут решать проблемы, которые нам не по зубам, — парировал Альрик. — Это повысит их ценность в глазах системы. И в их собственных. Они на это могут пойти.

Решение приняли рискованное. Завтра, во время обмена едой и материалами, через Альрика попробуем намекнуть на проблему. Не приказ, не просьбу о помощи. Констатацию факта: «Есть биологическая аномалия в зоне работ. Мешает. Предложения?»

Это была игра на опережение. Мы проверяли, можем ли мы не только работать параллельно, но и кооперироваться для решения нештатных ситуаций. Игра становилась всё тоньше, а ставки — всё выше.

Перед сном, в своей каморке, я разглядывал две вещи: золотой камешек, пульсирующий ровным, успокаивающим светом, и слюдяную пластинку с аккуратными, почти инженерными штрихами орда-подростка. Два символа. Один — связи с безличным, древним разумом. Другой — хрупкого, едва наметившегося моста с разумом совсем иным, но, возможно, не менее ценным.

Двадцать один день оставался до вердикта системы. И с каждым днём мы всё глубже погружались не только в камень, но и в сложную, опасную паутину отношений, где каждый шаг мог привести как к прорыву, так и к катастрофе.

Мы перестали быть просто инженерами. Мы стали дипломатами, экологи, психологами и игроками в многомерные шахматы, где фигурами были живые существа, а доской — сама планета. И все мы, люди и орды, были пешками в игре, правила которой только предстояло написать.

Утро четвёртого дня началось с тщательно подготовленного спектакля. Альрик, на которого легла роль «переговорщика», нервно перебирал в руках три предмета: мешочек с образцом породы из того самого опасного тоннеля, засушенный, колючий стебель того, что мы нашли в пустоте, и слюдяную пластинку с пометкой подростка-орка. Мы с Ульрихом и Лешком стояли чуть поодаль, изображая обычный технический надзор. Рикерт и его люди специально громко стучали у клапанной рамы, создавая рабочий шумовой фон.

Ордынцы прибыли как обычно, но в их рядах сразу бросилось в глаза отсутствие старого мастера с бельмом. Вместо него руководство работами, судя по всему, принял на себя прораб. Подросток-орк был на месте, он украдкой посматривал в нашу сторону.

Альрик дождался момента, когда прораб приблизился к границе нейтральной зоны, чтобы принять очередную партию крепежа. Вместо того чтобы сразу говорить о проблеме, Альрик разложил на плоском камне не чертёж, а странную композицию: образец породы, колючий стебель и рядом положил слюдяную пластинку.

Прораб нахмурился. Его взгляд скользнул по предметам, остановился на пластинке, и в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания. Он что-то коротко бросил через плечо. Из рядов ордов вышел Скрип, гоблин с очками. Тот подошёл, щёлкнул своими линзами, внимательно изучил образцы, а потом, к нашему удивлению, понюхал стебель и… лизнул его.