Его слова повисли в тяжёлом молчании. Он не хвастался. Он проводил ликбез.

— И что вы нашли? — спросил я, чувствуя, как холодеет внутри.

— Что ваша крепость — труп, — откровенно сказал Альрик. — Который ещё дёргается, потому что в нём кишат черви-маги, цепляясь за остатки нервной системы. Мы просто поможем ему окончательно разложиться. Экологично.

Гарольд медленно подошёл к столу и сел напротив пленника.

— Вы сказали «мы». Кто? Орда — лишь инструмент. Кто стоит за вами? Кто даёт знания?

— Знания ничьи, — пожал плечами Альрик. — Они просто есть. В камнях, в воде, в искажённых силовых линиях этого места. Я лишь умею их читать. А орда… да, они грубы. Но они хорошие ученики. И у них нет ваших глупых предрассудков. Для них магия — не ритуал, а ремесло. Как кузнечное дело. Прагматично.

Он говорил о шаманах орды как о коллегах-инженерах. Это переворачивало всё с ног на голову.

— Что они планируют сейчас? Пока ты здесь, — спросил Ульрих.

— То же, что и всегда, — Альрик зевнул, демонстративно. — Работа по плану. Я не незаменим. У меня есть… протоколы. Помощники. Вы ничего не изменили. Лишь показали свою реакцию. Что, кстати, очень ценно. — Он снова посмотрел на меня. — Твоя реакция, коллега, была самой интересной. Ты не побежал за шаманами. Ты пошёл за мной. Прагматично. Значит, ты понимаешь, где настоящий узел проблемы. Жаль, что ты на неправильной стороне.

Допрос заходил в тупик. Он не боялся, не злился. Он был… заинтересованным наблюдателем.

— Мы можем вас обменять, — сказал Гарольд. — На что-то ценное для вас.

— На что? — Альрик искренне рассмеялся. — На мешки с зерном, которое мы сами же и испортили? На бочки с водой, которую уже нельзя пить? У меня здесь еда, крыша над головой и интересные собеседники. На воле — грязь, суеверные орки и риск быть разорванным вашими катапультами. Я подумаю.

Его было невозможно взять измором или угрозами. Он видел нашу ситуацию изнутри и понимал, что мы связаны по рукам и ногам своими же правилами и дефицитом.

— Отведите его обратно, — сказал Гарольд Ульриху. — И усильте охрану. Двойным караулом. Из наших людей.

Когда пленника увели, мы остались в комнате, наполненной тяжёлыми раздумьями.

— Это худшее, — произнёс Брунор, который молча наблюдал из угла. — Он не враг в привычном смысле. Он… аналитик. И он прав в главном: мы держимся на том, чего не понимаем.

— Но он тоже не всесилен, — возразила Лиан. — Он боится одного.

— Чего? — спросил я.

— Что его перестанут слушать. Что его прагматизм столкнётся с чужой, ещё большей иррациональностью. С ордой, которая может в любой момент предпочесть ритуальный штурм его хитрым планам. Он балансирует на лезвии. И наше присутствие здесь, в крепости, — часть этого баланса. Пока мы сопротивляемся его методам, доказывая их небезупречность, он нужен своей стороне. Если мы падём быстро и глупо — его ценность для орды упадёт.

Это была тонкая, но важная мысль. Мы были частью его уравнения. И это давало нам рычаг. Очень хрупкий.

— Что мы делаем теперь? — спросил Ульрих. — Ждём следующего удара, который, по его словам, уже готовится?

— Нет, — сказал я, чувствуя, как в голове складывается новый, отчаянный план. — Мы используем его присутствие. Он сканировал нашу крепость? Отлично. Пусть продолжает. Но под нашим контролем.

— Ты предлагаешь сотрудничать? — с недоверием спросил Брунор.

— Я предлагаю контролируемый эксперимент. Мы даём ему доступ к неопасным данным. К старым чертежам, к результатам наших обследований. Смотрим, что он будет с этим делать. Как он мыслит. И параллельно — ищем в его методах слабое место. Не техническое. Психологическое. Он прагматик. У прагматиков всегда есть ахиллесова пята — они недооценивают «иррациональные» факторы. Такую, как… честь. Ярость. Или простую человеческую солидарность, которую он считает слабостью.

Гарольд смотрел на меня долго, а потом кивнул.

— Рискованно. Но пассивность убивает нас вернее. Готовь список того, что можно показать. Ульрих, организуй «случайные» разговоры охраны при нём — о проблемах с дисциплиной, о недовольстве магов, о чём угодно, что создаст картину хаоса. Пусть думает, что мы на грани распада. А мы тем временем… найдём, во что он верит на самом деле. Всякий фанатик, даже фанатик логики, во что-то верит.

План был принят. Мы вышли из кабинета в коридор, где уже ждал запыхавшийся гонец от караула на стенах.

— Капитан! С внешней стороны — тишина! Полная! Ни зелёных огней, ни копошения! Орда… будто затаилась!

Это было плохо. Хуже, чем приготовление к штурму. Затишье перед бурей всегда страшнее самой бури. И теперь, с их главным тактиком в нашей клетке, было неясно — эта буря будет обычным яростным ударом, или чем-то совершенно новым, что придумали его «протоколы» и «помощники» в его отсутствие.

А у нас на руках была лишь одна карта — умный, циничный пленник, который, возможно, играл с нами в свою игру, даже сидя на цепи. И зеркало, в которое нам предстояло смотреть, чтобы увидеть не только его расчёт, но и своё собственное отражение — такое же умное, циничное и отчаянное. Война идей только начиналась, и поле боя переместилось с камней стен в каменные залы цитадели и в извилины человеческих мозгов.

Затишье продлилось ровно шесть часов. До рассвета.

Началось не с рога и не с барабанов. Началось с тихого, проникающего в кости скрежета, будто гигантские жернова перемалывали камень где-то глубоко под землей. Его услышали сначала на самых нижних ярусах крепости, в подвалах и колодцах. Дежурный у старого колодца доложил, что вода в ведре «затанцевала», покрылась мелкими кругами.

Потом пришла вибрация. Та самая, знакомая по камере у башни Плача, но теперь не локализованная, а рассеянная. Она шла отовсюду и ниоткуда одновременно. Стены не пульсировали — они гудели. Низким, невнятным гулом, как высоковольтная линия в шторм. От этого гула в зубах ломило, а медная посуда на кухне начинала звенеть тонким, противным визгом.

Я проснулся от того, что с полки упала чернильница. Сидел на лежанке, прислушиваясь к этому нарастающему шуму, и понимал — это оно. Ответ орды на потерю своего мозга. Не яростный, тупой штурм. А что-то методичное, тотальное. Инструмент, который Альрик, возможно, подготовил заранее, а его помощники теперь запустили.

Мы с Ульрихом и Лиан выбежали на стену. Ночь была тёмной, безлунной, но крепость теперь освещала себя сама — сотни синих и зелёных огоньков вспыхивали и гасли в кладке, в швах между камнями, будто в стенах проснулась и задышала какая-то фосфоресцирующая плесень. От этого мерцающего света становилось не по себе — наши собственные укрепления выглядели вдруг чужими, больными.

— Что они делают? — крикнул Ульрих, перекрывая нарастающий гул.

— Резонанс! — отозвалась Лиан. Она стояла, прижав ладони к парапету, и её лицо в сине-зелёных отсветах было сосредоточенным, почти испуганным. — Они не бьют по стене. Они заставляют её вибрировать на своей частоте! Ищут слабые точки! Если совпадёт с естественной частотой какого-то участка…

— Он развалится, — закончил я. — Как мост, по которому идёт строй в ногу. Это чистая физика. Им даже не нужно магии.

В этот момент где-то в центре крепости, в районе старой часовни, раздался глухой, тяжкий удар, больше похожий на стон. И крики. Мы бросились туда.

Часовня не рухнула. Рухнула колокольня рядом с ней — невысокая, старая, и так косившаяся. Теперь она лежала грудой битого камня, из-под которой доносились стоны. Но это была не главная беда. Главное открылось, когда мы подбежали ближе. В месте обрушения обнажился фундамент соседнего здания — казармы. И в его кладке зияла огромная, свежая трещина, из которой сочился не дым, а тот самый зелёный свет. Он пульсировал в такт общему гулу.

— Они не просто раскачивают, — прошептала я, глядя на трещину. — Они… заражают резонанс. Передают через вибрацию тот же принцип распада, что и в воде, в зерне. Это системная атака. На всё сразу.