Именно во время такой проверки в подвалах центрального зернохранилища нас и настиг новый запах. Не обычное затхлое дыхание старого зерна, а что-то кислое, сладковато-противный, как забродившее тесто, смешанное с нотками гнили. Мартин, открывший тяжёлый люк, скривился.

— Что, опять? Уже в зерне?

— Не «опять», а «снова», — мрачно поправил его Ульрих. — Идём.

Внутри, в тусклом свете факелов, открылась картина, от которой у меня сжалось сердце. Мешки и бочки с зерном, составлявшие стратегический запас на зиму, не были тронуты плесенью или жуками. Они были… мокрыми. Но не от воды. Из-под груды мешков сочилась липкая, желтоватая жидкость. Само зерно в открытых ёмкостях выглядело неестественно набухшим, покрытым блестящей, дрожащей плёнкой. Оно пузырилось. Тихим, мерзким бульканьем.

— Не трогать! — резко сказала Лиан, которая сопровождала нас. Она подошла ближе, не касаясь ничего, и принюхалась. — Брожение. Но не естественное. Слишком быстрое. И не спиртовое. — Она вытащила длинную, деревянную палочку и ткнула в набухшую зерновую массу. Палочка с лёгким шипением потемнела, а кончик её будто растворился. — Кислотное. Кто-то добавил мощный катализатор гниения. Через неделю всё зерно превратится в едкую жижу. А испарения… — она посмотрела на низкий, душный потолок погреба, — уже отравляют воздух. Здесь нельзя находиться долго.

Ульрих выругался так, что эхо покатилось по каменным сводам.

— Зернохранилище центральное. Здесь запасы на три месяца для всего гарнизона. Если это полыхнёт по всем складам…

— Значит, они уже здесь, — тихо сказал Ярк. — Диверсанты. Или кто-то из наших.

— Или то и другое, — добавил Лешек, который, как всегда, появился из темноты. На его одежде были свежие следы грязи. — Слушал разговоры у кухни. Младший пекарь жаловался, что мука последние два дня даёт странный, горьковатый привкус. И тесто плохо поднимается.

— Почему не доложил? — рявкнул Ульрих.

— Боялся. Говорит, старший пекарь — родственник одного из цеховиков, тех, что мы потревожили. Мог счесть за вредительство и доложить вверх. А там… сами знаете.

Политика. Опять она. Даже когда крепость балансировала на грани катастрофы, мелкие людишки думали о своей шкуре и сведении счётов.

— Нужно изолировать этот склад, — сказал я, пытаясь мыслить методично, сквозь нарастающую волну бешенства и усталости. — Эвакуировать всё, что ещё можно спасти. Проверить другие хранилища. И найти источник заражения. Катализатор нужно было где-то хранить, где-то замешивать.

— Искать будем, — кивнул Ульрих. — Но сначала нужно сообщить Гарольду. И… Совету Продовольствия. Там сидят свои крысы. Они либо в доле, либо смотрят сквозь пальцы.

Мы поднялись наверх, в серый, дождливый день. Весть о порче зерна разнеслась со скоростью чумы. Ещё не было паники, но в воздухе висела тяжёлая, густая тревога. Люди у продовольственных распределителей смотрели на свои пайки с новым, животным страхом. Хлеб сегодня был особенно тёмным и комковатым.

На пути в цитадель нас перехватила Кася. Её лицо, обычно спокойное, было искажено гневом.

— Виктор. Нужно поговорить. Не здесь.

Она отвела нас за угол, в узкий проход между складами, где пахло мочой и золой.

— У меня на кухне сегодня недосчитались двух бочонков патоки и мешка отборной ячневой крупы. Не тех, что всем выдают. А тех, что идут на «особые нужды» — для офицерских пайков и подношений магам. — Она говорила быстро, отрывисто. — Исчезли ночью. И сторож, который должен был дежурить, найден спящим мертвецким сном. Не пьяным. Сонным. Как его ни трясли — не просыпался. Очнулся только к полудню и ничего не помнит.

— Диверсант? — спросил Ульрих.

— Или свой, кому эти «особые нужды» поперёк горла встали, — сказала Кася. — Но это ещё не всё. Пока он спал, кто-то на кухне… поработал. Не испортил еду. Добавил.

— Что?

— Не знаю. Но после утренней каши у трёх солдат из дальнего караула начались колики и… странная слабость. Не могли держать оружие. Будто силы из них вытянули. Лекарь говорит — не отрава. Что-то другое.

Лиан, слушавшая молча, нахмурилась.

— Можно посмотреть на этих солдат? И на остатки каши?

— Можно. Но осторожно. Лекарь уже доложил своему начальству. Если там что-то серьёзное, могут попытаться скрыть, чтобы не сеять панику.

Это было уже слишком. Диверсии шли по всем фронтам: вода, зерно, теперь кухня. Враг действовал точечно, избирательно, поражая не столько физически, сколько морально, подрывая доверие к пище, к воде, к своим же порядкам.

— Работаем, — сказал Ульрих. — Кася, веди к солдатам. Лиан, смотри. Мы с инженером идём к Гарольду. Нужно бить во все колокола. Иначе к утру у нас будет бунт голодных и отравленных.

Гарольд, выслушав наш сумбурный, но страшный в своей совокупности доклад, не вышел из себя. Он просто сидел, глядя на карту крепости, расстеленную на столе, и медленно водил пальцем от одного отмеченного нами места к другому.

— Систематический саботаж, — произнёс он наконец. — Координируемый извне, но осуществляемый руками внутри. Цель — не мгновенный урон, а медленное удушение. Паника. Дезорганизация. Они хотят, чтобы мы сломались изнутри, прежде чем они пойдут на решающий штурм. — Он поднял на нас взгляд. — Их инженер. Он сменил тактику. От прямых атак на инфраструктуру — к психологической войне и диверсиям. Он использует нашу бюрократию, нашу коррупцию, наше социальное расслоение как оружие против нас.

— Мы можем усилить охрану складов, ввести проверки, — начал я.

— Это займёт людей, которых нет, — перебил Гарольд. — И вызовет ещё большую панику. Нет. Нужно действовать тоньше. Поймать диверсанта. Не рядового исполнителя, а связного. Того, кто получает приказы и распределяет яды. — Он посмотрел на Ульриха. — У тебя есть люди, которые могут вести слежку. Неофициально.

— Есть, — кивнул капитан. — Но нужна наживка.

— Наживка у нас есть, — сказал Гарольд. — Совет Продовольствия в панике. Они будут пытаться списать испорченное зерно на «естественную порчу» и потребуют выдать им доступ к стратегическим резервам, которые хранятся в цитадели. Я дам им этот доступ. Но под контролем. Мы предоставим им возможность… «исправить» положение. И посмотрим, кто и как этим воспользуется.

Это была рискованная игра. Ставить под удар последние, действительно неприкосновенные запасы.

— А если они их действительно испортят?

— Тогда мы узнаем, кто именно, и повесим его на главных воротах как предателя, — холодно ответил Гарольд. — А зерно… зерно мы уже теряем. Лучше потерять его контролируемо, чем позволить гнить дальше, не зная причины. Ваша задача — наблюдать. И быть готовыми ко второму акту. Потому что их инженер не ограничится кухней и складами. Он ударит дальше. По тому, что мы не ждём.

Когда мы вышли, чтобы присоединиться к Лиан и Касе, по крепости уже ползли слухи. Шёпот о «ядёной каше» и «гнилом зерне» смешивался с приглушёнными разговорами о том, что «маги и начальство травят простой народ, чтобы самим выжить». Это была совершенная, ядовитая ложь, но она падала на благодатную почву страха и недовольства.

В лазарете, куда нас привела Кася, царила напряжённая тишина. Трое солдат лежали на узких койках, лица их были землистыми, покрытыми холодным потом. Они не стонали — они были в полузабытьи, их глаза смотрели в потолок, не видя ничего. Лекарь, суетливый человек в запачканном фартуке, разводил руками.

— Не знаю! Температуры нет, признаков обычного отравления — тоже. Но мышцы… будто варёные. Не слушаются.

Лиан подошла к одному из солдат, присела, положила ладонь ему на лоб, потом на запястье. Она закрыла глаза, её лицо стало сосредоточенным.

— Не яд, — прошептала она. — Истощение. Но не физическое. Энергетическое. Будто из них… вытянули жизненную силу. Не всю. Часть. — Она открыла глаза и посмотрела на остатки миски с кашей, стоявшей на табурете. Взяла щепотку, растёрла между пальцами, понюхала, попробовала на язык. — Есть… следы. Очень слабые. Что-то вроде… спорыньи, но изменённой. Алхимически. Она не убивает. Она усыпляет волю, вытягивает энергию. На время. Через день-два они придут в себя, но будут как выжатые. Неспособные драться.