Ярк задержался. Он смотрел на замаскированную ферму, потом на меня.

— Ты научишь? — спросил он вдруг. — Всему этому?

— Если выживем, — пообещал я. — Если выживем — научу.

Он кивнул и ушёл, пошатываясь от усталости. Я остался стоять один в светлеющем предрассветном сумраке. Воздух пах пылью, деревом и холодной сталью. Где-то за стеной, в стане орды, началось привычное утреннее движение. Скоро начнётся день. Ритуальные вылазки, перестрелки, возможно, пробный удар по воротам.

Ко мне подошёл Лешек. Он молча протянул свою походную флягу. Я отхлебнул. Внутри была не вода, а какой-то терпкий, обжигающий глотку напиток, от которого по телу мгновенно разлилось тепло.

— Неплохо, — хрипло сказал старик. — Для первой ночи. Держаться будет. Не вечно. Но день, другой — выстоит.

— А дальше?

— Дальше — видно будет. Ульрих уже ищет, где взять новые дубовые кряжи. Настоящие, не трухлявые. — Он взял флягу обратно, сделал глоток. — Ты сделал своё дело. Теперь иди. Выспись. Тебя ждёт твой маг. Ему, наверное, уже не терпится услышать о новых «эфирных деформациях».

В его голосе не было насмешки. Было понимание игры, в которую мы все были вынуждены играть. Я кивнул и побрёл прочь, чувствуя, как каждая мышца кричит от усталости.

Возвращаясь, я видел, как крепость просыпается. Появлялись первые люди, звучали команды дежурных, с кухонь потянулся запах дымной каши. Жизнь, обычная, серая, пятисотлетняя жизнь Последней Крепости, шла своим чередом. Никто из этих людей не знал, что сегодня ночью несколько десятков таких же, как они, смердов и солдат тихо, в темноте, вставили костыль в разваливающееся тело их общего дома.

Я добрался до своей камеры, едва переставляя ноги. Мартин уже храпел. Я скинул сапоги, повалился на доски и провалился в сон мгновенно, даже не успев подумать о том, что ждёт меня днём. Последним ощущением было не страх и не гордость. Пустое, всепоглощающее изнеможение. И где-то в глубине — крошечная, твёрдая уверенность в том, что сделанное было не зря. Пусть даже об этом никто и никогда не узнает.

Сон длился недолго. Меня вырвала из него не рука дежурного, а звук — низкий, гулкий, похожий на удар гигантского сердца. Он шёл сквозь землю, через каменный пол, отдаваясь в костях. Затем последовал второй. И третий.

Таран.

Я вскочил, ещё не до конца понимая, где нахожусь. Мартин уже стоял у входа, приподняв кожаную завесу и вглядываясь во двор.

— Началось, — бросил он через плечо. — Бьют по южным. По нашим воротам.

Мы высыпали на улицу. Утро было хмурым, небо затянуто свинцовыми облаками. Воздух, обычно наполненный утренней суетой, теперь вибрировал от тяжёлых, ритмичных ударов. Рёв орды, хоть и отдалённый, чувствовался кожей — сплошной, звериный гул, на фоне которого чётко отбивал такт таран. Бум. Бум. БУМ.

Люди в панике не метались. Они замирали на месте, поднимая головы, как стадо, почуявшее грозу. Это был привычный ужас, отточенный веками. Скоро прозвучит рог тревоги, и всех погонят на стены. Но пока — все слушали.

Я, не раздумывая, побежал к Воротам Отчаяния. Мне нужно было видеть. Видеть, выдержит ли наша работа.

Площадь перед воротами уже кишела людьми. Солдаты занимали позиции на стенах и в башнях, лучники торопливо натягивали тетивы. Но в центре внимания была правая створка. На ней, прямо в том месте, где скрывалась наша ферма, уже зияла свежая, глубокая вмятина. Металлическая оковка погнулась внутрь. Но сама створка не провалилась. Не сложилась, как гнилая карта. Она держалась.

С каждым ударом тарана она вздрагивала, с неё сыпалась труха и щепки, но деревянно-железный каркас внутри, невидимый снаружи, принимал удар. По напряжённым лицам солдат у подножия я видел — они чувствовали разницу. Обычно к этому моменту уже слышался бы треск ломающегося дерева, крики «Подпоры! Несите подпоры!». Сейчас стояла напряжённая, но не паническая тишина, нарушаемая только лязгом и гулом.

Я отыскал глазами капитана Ульриха. Он стоял на небольшом возвышении у внутренней стороны ворот, рядом с Лешеком. Его лицо было непроницаемо, но в уголках глаз читалось сосредоточенное внимание хирурга, наблюдающего за сложной операцией. Он кивком подозвал меня.

— Твоя клетка держит, — сказал он, когда я подошёл. Голос его был ровным, но в нём слышалась тень чего-то, почти похожего на удовлетворение.

— Пока, — ответил я, не сводя глаз с дрожащей створки. — Нагрузка колоссальная. Нужно смотреть на узлы крепления.

— Лешек смотрит.

Старик, не отрываясь, наблюдал за местом, где тяжи уходили в каменную кладку. Его взгляд был острым, как отточенная сталь.

БУМ. Очередной удар. На этот раз раздался резкий, сухой щелчок — лопнула одна из внешних деревянных накладок на створке. Но сама конструкция не сдвинулась с места.

— Выдержит ещё десяток таких, — хрипло оценил Лешек. — Потом начнёт уставать металл. Или камень.

Внезапно грохот тарана прекратился. На смену ему пришёл усилившийся рёв и звон оружия — орки, видимо, пошли на приступ, под прикрытием стрелкового огня. На стенах началась привычная какофония боя. Крики команд, свист стрел, металлический лязг.

Ульрих, кажется, на секунду расслабил плечи. Первый тест был пройден.

— Хорошо, — бросил он мне. — Теперь иди. У тебя есть дела поважнее, чем стоять тут.

— Какие? — не понял я.

— Маг Элрик уже дважды посылал за тобой гонца. Он, видимо, тоже слышит удары и строит теории. Иди, успокой его. Напои его своей… технической водой.

Я понял. Пока здесь идёт реальная война, в башнях идёт война за влияние, за нарратив. Нужно было убедить Элрика, что всё происходящее — часть великого магического замысла, а не результат работы нескольких десятков грубых рук.

Дорога к западной башне была похожа на путешествие по другому миру. Здесь, в глубине крепости, звуки боя были приглушёнными, далёкими. Люди суетились, но с оглядкой на юг, словно ожидая, что стена рухнет и сюда хлынет потоп. В их глазах я читал не панику, а привычную, вымученную покорность судьбе.

Элрик встретил меня не в своих покоях, а в небольшом, заставленном картами и кристаллами зале, который, видимо, служил ему наблюдательным постом. Он стоял у узкого окна, выходящего на юг, и вглядывался в дымную даль. Его лицо было бледным, осунувшимся.

— Ну? — обернулся он ко мне, и в его голосе звенела неестественная напряжённость. — Что происходит? Ворота держатся дольше обычного. Почему?

Он не спрашивал «как». Его интересовало «почему» в контексте его мира.

— Господин маг, — начал я, принимая смиренный вид. — После ваших диагностик и наших скромных работ по укреплению силовых линий… видимо, произошла стабилизация структур. Эфирные потоки, которые раньше конфликтовали с материей, теперь, возможно, направлены на её поддержку. Ударная энергия тарана рассеивается гармоничнее.

Я говорил полнейшую ахинею, но ахинею, сдобренную его же любимыми терминами. Элрик слушал, и его взгляд постепенно терял паническую остроту, наполняясь задумчивостью.

— Гармоничнее… — повторил он. — Да, это возможно. Если геомантические узлы были скорректированы… Но для этого нужна тонкая работа. Ты уверен, что не вмешивался в глубинные слои?

— Только в соответствии с указаниями из старых свитков, господин маг, — солгал я. — Выправление «кривизны силовых линий» через физическое выравнивание опорных элементов.

— Да, да… — Элрик задумчиво постучал пальцами по подоконнику. — Физическое и магическое… две стороны одной монеты. Возможно, в твоей грубой работе неосознанно проявилась воля к гармонии… — Он вдруг резко обернулся. — Ты должен продолжить! Зафиксировать это состояние! Составить подробный отчёт о всех проведённых манипуляциях! Это может стать прорывом! Доказательством, что воля разума, даже не одарённого, может служить проводником Света!

Он был взволнован. В его глазах горел огонь карьериста, учуявшего запах великого открытия. Мой «успех» он уже готов был приписать своему руководству, своей «тонкой диагностике». Это было идеально. Пока он будет писать трактаты о «гармонии материи и эфира», мы будем чинить реальные дыры.