Это было гениально. Он не запрещал. Он присваивал. Мои идеи, моя работа теперь должны были проходить через него. Становиться частью магической системы, получать её «благословение». А я превращался из изобретателя в подмастерье, в источник сырых идей, которые позже, возможно, будут поданы как достижения «прогрессивных магов нового поколения».

— Понял, — сказал я, опустив голову, изображая покорность. Бунтовать сейчас было самоубийством.

— Отлично. Завтра после заката. Мои покои, западная башня. Не опаздывай. — Он развернулся и скользнул обратно в тень, растворившись в ней почти мгновенно.

Я стоял на месте, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. Угроза была не в костре. Она была тоньше. Меня хотели нейтрализовать, сделать безопасным. Выжать, как лимон, и выбросить.

В тот вечер в подземной мастерской царила мрачная атмосфера. Рикерт, выслушав мой рассказ, молча точил нож, проводя им по камню с таким давлением, что летели искры.

— Элрик… — проворчал Лоран, сидя на бочке. — Карьерист. Мелкий паук, который мечтает попасть в Совет. Он чует, что твои штуки могут принести вес. И хочет прицепиться.

— Что делать? — спросил я. — Игнорировать его нельзя. Подчиниться — значит отдать всё, что мы делаем, в их руки.

— Подчиниться — необходимо, — неожиданно сказал Рикерт, откладывая нож. — На время. Он хочет отчёты? Получит отчёты. Самые скучные, самые подробные отчёты о том, как ты чинил забор или менял колесо на телеге. Засыпь его деталями. Пусть тонет в них. А настоящую работу… мы будем вести ещё тише. Ещё глубже. И ещё дальше от его глаз.

— Но он может потребовать показать ему другие проекты. Потребовать чертежи.

— Чертежи, — Рикерт усмехнулся, открывая сундук в углу. — У нас есть чертежи. — Он достал оттуда несколько потрёпанных свитков. — Вот, смотри. Проект «Улучшения магических потоков в северной галерее посредством симметричной расстановки светильников». Или вот — «Гармонизация энергетических узлов посредством перекладки булыжников у третьей башни». Чушь собачья, нарисованная для отчётов предкам этого самого Элрика. Полная тарабарщина, но с печатями и одобрениями. Вот их и будем показывать. Пусть думает, что ты изучаешь наследие. А сам в это время будешь делать дело.

План был рискованным, но он оставлял пространство для манёвра. Я должен был играть в смиренного ученика, поглощённого изучением «древних мудростей», а на деле — продолжать инженерный саботаж.

На следующий день, перед визитом к Элрику, я зашёл на восточный двор. Тележка работала. Грузчики, увидев меня, оживились.

— Мастер! Смотри! — один из них, тот самый с разбитым носом, по имени Гном (ирония судьбы), указал на небольшую деревянную пристройку у основания наклонной плоскости. — Мы тут навес соорудили от дождя! И ящик для инструмента поставили! Чтобы всё под рукой было!

Они не просто использовали изобретение. Они начали его улучшать, обживать, считать своим. Это было важнее любых чертежей. Механизм становился частью их жизни.

Элрик принял меня в небольшой, но претенциозно обставленной комнате в западной башне. На полках стояли сверкающие кристаллы, пыльные фолианты, странные приборы из стекла и бронзы. Пахло воском, травами и гордыней.

— Ну? — он сидел за резным столом, уставясь на меня. — Отчёт. Что сделал за день?

Я вздохнул и начал сыпать заранее подготовленной тарабарщиной, смешанной с реальными, но незначительными деталями.

— Проверил крепление центральной балки наклонной плоскости. Обнаружил незначительный люфт в левом подшипнике вала лебёдки. Возможно, требуется замена втулки или усиление конструкции скобой. Также осмотрел дренажную канаву у северных казарм, проверил скорость потока после очистки. Замерил глубину залегания старой кирпичной кладки у Арсенала…

Я говорил монотонно, подробно, с цифрами (выдуманными) и терминами (половину из которых сочинил на ходу). Элрик сначала слушал внимательно, потом его взгляд стал стекленеть. Он ждал откровений, «озарений», а получил техническую смету.

— Достаточно, — наконец перебил он, потирая переносицу. — Это… мелочи. Ты должен мыслить шире! Видеть связи! Понимать, как твои действия влияют на эфирные потоки!

— Я стараюсь, господин маг, — смиренно сказал я. — Но это сложно. Наследие предков столь велико… Я изучаю свитки, которые вы мне дали.

— Какие свитки? — насторожился он.

— Те, что в архивах нашли. Про гармонизацию узлов через булыжники, — я сделал самое глупое и искреннее лицо, какое смог.

Элрик на мгновение выглядел озадаченным, потом махнул рукой.

— А, эти. Да, изучай. В них сокрыта… глубокая мудрость. Приходи завтра. И попробуй думать… духовнее.

Я вышел, едва сдерживая смех. Он купился. Он решил, что я просто туповатый ремесленник, зацикленный на гайках и болтах. Это был мой козырь. Пока он будет ждать «духовных озарений», я буду крепить балки и прокладывать трубы.

Однако, спускаясь по витой лестнице башни, я почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, я увидел в полутьме другую фигуру. Это был не маг. Это был старый солдат в потертом плаще, с лицом, изборождённым шрамами и прожилками. Он стоял, прислонившись к стене, и курил трубку. Его глаза, маленькие и колючие, как у старого барсука, наблюдали за мной без выражения.

Я кивнул вежливо и прошёл мимо. Но ощущение, что этот старик видел меня насквозь, не отпускало до самых дверей. В крепости было больше наблюдателей, чем казалось. И далеко не все они носили бархатные мантии.

Идти от западной башни до своей камеры нужно было через половину крепости. Этот путь, который я за неделю начал узнавать до каждой трещины в камнях, сегодня казался другим. Длиннее. Каждый тень в проёме стрельницы, каждый шорох за поворотом заставлял кожу на спине ёжиться. Взгляд того старого солдата вонзился в память, как заноза.

Маг Элрик был опасностью предсказуемой. Он хотел славы, контроля, признания. Его мотивы были просты, как грабли. С этим можно было работать, лавировать, отвлекать. Но старик в потертом плаще… В его глазах не было ни любопытства, ни жадности. Был холодный, выветренный годами расчёт. Он наблюдал не как надзиратель. Как охотник. Или как стратег, оценивающий новую, неучтённую фигуру на доске.

Я шёл, стараясь не ускоряться, но ноги сами несли быстрее. В голове крутился один вопрос: чей он? Магической стражи? Нет, те носили серые плащи и ходили парами. Офицер гарнизона? Возможно. Но у него не было ни нашивок, ни даже намёка на попытку выглядеть начальственно. Он был как старая, замшелая скала — часть пейзажа, но способная обрушиться при первом же неверном шаге.

Мои мысли прервал знакомый скрежет и лязг. Я вышел на внутренний двор, и звук ударил по ушам. Не с восточной стены, откуда доносился обычно ровный гул работы. С южной. Там, у главных Ворот Отчаяния, кипела активность. Но это была не подготовка к обороне. Это был ремонт. Вернее, попытка ремонта.

Огромные, окованные железом ворота, которые веками принимали на себя основной удар, теперь стояли раскрытые. Их левая створка перекосилась, нижняя часть была изуродована глубокими вмятинами и трещинами. Возле них суетились десятки людей. Одни таскали брёвна для подпорок, другие пытались выправить металлические листы, третьи лили воду на тлеющие участки древесины. Но больше всего внимания привлекала группа у самого основания створки.

Там, на корточках, сидел тот самый «гном» Гарадин, каменщик-чародей. Его лицо было красно от натуги, борода взъерошена. Он водил руками над трещиной в массивной дубовой балке, и из его пальцев сочился тусклый, желтоватый свет. Свет впитывался в дерево, но трещина не затягивалась. Она лишь слегка темнела по краям, будто покрываясь скорлупой. Это было паллиативное лечение. Балка была мертва, её волокна переломаны, а он пытался наложить на неё магический гипс.

Рядом стояли двое в доспехах, непохожих на ржавые латы рядовых. Их броня была проще, но чище, с рациональными углами и меньшим количеством украшений. Один, молодой, с жёстким, выбритым лицом, смотрел на работу Гарадина с плохо скрываемым нетерпением. Другой, постарше, с сединой в коротко стриженных волосах, наблюдал молча, скрестив руки на груди. Его взгляд был тяжёлым, как свинец.