— Чтобы они за один рейс поднимали в пять раз больше груза, чем на горбу, — чётко ответил я, отбросив осторожность. — Чтобы не надрывались и не калечились на скользких ступенях. Чтобы в случае штурма смолу и камни на стену подавали втрое быстрее. Это сила, сержант. Не магическая. Механическая. Простая сила.

Бруно задумался, постукивая толстыми пальцами по столу. Он был тупым, но не идиотом. Он понимал силу. И контроль над ней.

— И долго она, эта сила, работать будет? Не развалится?

— Если не ломать намеренно — будет работать. Требует ухода, смазки, подтяжки. Но это дешевле, чем новые гробы для грузчиков, которые сорвутся с лестницы.

Сержант тяжело вздохнул, откинулся на спинку грубого стула.

— Хитёр. Ты хитёр. Маги такое не любят. Они любят, когда всё на силе воли и заклинаниях держится. А тут… колёсики. — Он помолчал. — Ладно. Пусть работает. Но! — он ткнул в мою сторону пальцем. — За ней смотришь ты. Сломается — чинить будешь ты. Кто-то на ней покалечится по твоей вине — ответишь ты. И если маги спросят — ты ничего не знаешь. Понял? Это твоя игрушка. Твоя головная боль.

— Понял, — сказал я. Это был лучший из возможных исходов. Бруно не стал присваивать себе лавры, но и не стал ломать. Он переложил ответственность. По-здешнему — это было знаком доверия.

— И ещё, — добавил Бруно, когда я уже повернулся к выходу. — Если это действительно так хорошо… подумай, где ещё такое можно пристроить. Тихо. Без шума. И доложи мне первому. Понял? Не Торвальду. Мне.

Я кивнул и вышел, чувствуя на спине его тяжёлый взгляд. Торвальд вышел следом, молча прошёл со мной несколько шагов.

— Пронесло, — наконец сказал он. — Бруно — жадный. Но справедливый в своей жадности. Он уже посчитал, сколько пайков сэкономит, если грузчики будут меньше уставать. И сколько взяток может получить с других сержантов, если те захотят такую же «старинную» штуковину. Ты теперь под его крылом. До первой серьёзной поломки.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Ты мне работу облегчил. Мои люди теперь тоже к этой горке бегают. — Он хмыкнул. — Иди. Работай. Только смотри, чтобы твои хитрые механизмы врагам не помогли.

Я отправился к восточной стене. Там уже кипела жизнь. Грузчики, два здоровенных мужика, ловко закатывали по настилу тележку, гружёную ящиками с железными наконечниками для стрел. Они работали слаженно, почти весело, перебрасываясь шутками. Увидев меня, один из них, широколицый, с разбитым носом, крикнул:

— Эй, мастер! Подойди! Смазку где брать для этого барабана? Скрипит немного!

Я подошёл, осмотрел вал лебёдки. Простое трение, нужна была жировая смазка.

— Возьми отработку из кузницы, — сказал я. — Или обычный животный жир. Кисточкой наноси.

— Понял! — грузчик ухмыльнулся. — Штука — огонь! Я как себя помню, всё на спине таскал. А тут — покрутил ручку, и всё наверху. Чудеса.

В его словах не было благодарности. Было чистое, почти детское удивление от того, что мир может быть устроен иначе, проще. Это удивление было лучше любой похвалы. Это означало, что семя упало в почву. Теперь главное — чтобы его не вытоптали, не объявили «ересью» или «происками злых духов».

Я проверил крепления, осмотрел колёса тележки. Всё держалось. Конструкция была живучей, как и задумывалось. По пути обратно я наткнулся на Ярка. Он стоял в стороне и наблюдал за работой грузчиков. На его лице было то же самое сосредоточенное внимание, с которым он раньше смотрел в стену.

— Видишь? — сказал я, останавливаясь рядом.

— Вижу, — кивнул он. — Они смеются. Раньше они ругались.

— Значит, работает.

— Да, — просто сказал Ярк. Потом добавил: — Мне Мартин сказал, что ты нас втянул в опасную авантюру. Что маги сожгут нас на костре, когда узнают.

— А ты что думаешь?

Ярк посмотрел на грузчиков, которые теперь спорили, кто будет крутить лебёдку в следующий раз.

— Я думаю, дядя Лут бы одобрил.

Он повернулся и ушёл. Я остался стоять, глядя на уродливую, прекрасную деревянную конструкцию, которая уже меняла ритм жизни вокруг себя. Маленький, но необратимый сдвиг. Теперь предстояло самое сложное: сделать так, чтобы этот сдвиг не разрушил всё, включая нас самих. И следующий шаг, как предупредил Рикерт, был уже на порядок опаснее.

Успех имеет запах. В крепости он пах не ладаном и не славой. Он пахнет завистью. Острой, едкой, как дым от горелого волоса.

Слух о «самоходной горке» у восточной стены пополз по крепости, как та самая зловонная жижа до моего ремонта. Его форма менялась с каждым пересказом. Для грузчиков это было «чудо, облегчающее труд». Для сержанта Бруно — «старинная полезная находка». Для таких, как Федрик, — «опасная самодеятельность». А для определённых ушей в бархатных мантиях это стало «подозрительным новшеством, пахнущим ересью и колдовством».

Младший маг Элрик, тот самый, что «очищал» казармы, оказался обладателем именно таких ушей. Я впервые столкнулся с ним лицом к лицу через три дня после разговора с Бруно. Не случайно. Он поджидал меня.

Я возвращался с вечерней поверки, когда из тени арки, ведущей в покои магического корпуса, выплыла его худая фигура в чёрных одеждах. Он преградил путь, сложив руки на груди. Его лицо, с тонкими, поджатыми губами и высокомерно приподнятыми бровями, выражало холодное любопытство, смешанное с брезгливостью.

— Ты. Смерд. Тот, который копается в грязи и ломает старинные сооружения.

Я остановился, стараясь дышать ровно.

— Я ничего не ломал, господин маг. Я чинил.

— Чинил? — он мягко рассмеялся. Звук был похож на шелест сухих листьев. — Ты, неуч, без рода, без благословения, взялся чинить то, что создавали великие маги-архитекторы? Ты понимаешь, какую тонкую материю силовых полей ты мог нарушить своим… грубым физическим вмешательством?

— Силовые поля дренажного коллектора? — не удержался я.

Глаза Элрика сузились. Он сделал шаг вперёд.

— Остроумие. Мне это нравится. Остроумие — признак гибкого ума. Или признак глупости, которая маскируется под ум. Дай-ка я погляжу на тебя поближе.

Он протянул руку, не касаясь меня, и провёл ладонью в воздухе перед моим лицом. Пальцы его слегка подрагивали. Я почувствовал лёгкое, неприятное покалывание на коже, будто от статического электричества.

— Интересно… — прошептал он. — Ни следа магического дара. Ни шлейфа чужого вмешательства. Пустота. Грубая, примитивная материя. Как глина. Ты действительно веришь, что твои палки и верёвки что-то значат в мире, где решают заклинания и воля?

— Я верю в то, что вижу, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Вижу, что бочка теперь поднимается на стену быстрее и без травм. Это вполне осязаемый результат.

— Результат! — он отшатнулся, будто я плюнул ему в лицо. — Ты говоришь о сиюминутной выгоде! Ты не понимаешь, что своими действиями подрываешь основы! Веру людей в могущество магии! Зачем им молиться и приносить дары, если какой-то смерд с ломом может решить их проблему? Ты сеешь сомнение. А сомнение — это яд для таких душ.

В его словах не было заботы о «силовых полях». Была чистая, незамутнённая политика. Магия здесь была не просто инструментом. Она была источником власти. А любая альтернатива, даже в виде дурацкой тележки на колёсиках, эту власть ставила под вопрос.

— Я не сею сомнения, — сказал я. — Я убираю вонь и облегчаю труд. Разве это плохо?

— Всё, что делается без благословения Света и вне рамок установленных знаний — есть зло, — отрезал он догматично. — Твои «улучшения» не прошли проверку Магическим Советом. Они не одобрены. Они незаконны.

Тут я понял, куда он клонит. Не к разрушению механизма. К контролю.

— И что теперь? Вы его разрушите? — спросил я.

— Разрушу? — Элрик снова усмехнулся. — Нет. Это было бы… расточительно. И вызовет ненужные вопросы у тех, кто уже ощутил мнимую пользу. Нет. Механизм будет освящён. Проверен. Взят под наблюдение. Чтобы убедиться, что в нём не скрыто тёмное влияние. А ты… — он снова посмотрел на меня своим пронизывающим взглядом, — ты будешь приходить ко мне каждый вечер и подробно рассказывать о том, что делал. О каждой заклёпке, о каждом своём «озарении». Чтобы я мог… направлять твою энергию в безопасное русло. Понял?