— Тебе действительно удалось позабавить меня, сэму. Может, следует задуматься о будущем для тебя в качестве ручного зверька для развлечения хана ханов, а не воина, защищающего трон?

Кровь бросилась мне в лицо. Я вскинула голову, готовая ответить не менее едкой шпилькой. Но вмешалась ханша.

— Марко явно старался угодить тебе, мой сын, — мягко проговорила она. — Мудрый повелитель поощряет старания подданных, а не губит их злыми словами.

Каганёнок перевёл взгляд на меня, и ухмылка сошла с его лица.

— Мне действительно понравилось твоё поздравление... — уже другим тоном начал он, но я только усмехнулась.

Коротко кивнула, приложив к груди сжатую в кулак руку, и, резко развернувшись, зашагала прочь.

Насмешка принца задела меня неожиданно глубоко — может, потому что мне самой спонтанное выступление показалось удачным? Одно хорошо — Бяслаг-нойон почти осушил чашу и скоро увидит дно...

— Марко!

Уже отойдя от столов и "арены", я остановилась, услышав оклик Шоны. Но увидела его не сразу — только после второго оклика. Расположившись перед юртой у почти потухшего костра, нелюбимый сын хана ханов, махал мне рукой. Движения — размашистые, рядом — бурдюк с айрагом и две чаши. Подойдя, я опустилась на шкуру возле него.

— Что ты тут делаешь?

— Жду тебя, — расплылся он в улыбке.

— Чтобы было с кем пить? — я кивнула на чаши.

— Хотя ты уже и без меня выпил немало. Выделывать то, что ты выделывал там, — Шона кивнул в сторону арены, — на трезвую голову не станешь.

— Ты видел? — поморщилась я. — Что ж, мне показалось, идея развеселить всех была неплохой... но твой братец быстро убедил меня в обратном.

— Говорю же, он завидует тебе, — Шона взял бурдюк и наполнил чаши. — Выпей ещё и увидишь, станет легче.

— Как стало легче тебе?

Шона слегка нахмурился и опрокинул в себя половину содержимого своей посудины.

— Что с тобой было? — продолжала допытываться я. — Очир, конечно, гад, но ты чуть не вбил ему лицо внутрь головы.

Мой приятель рассмеялся.

— И следовало бы... Чтобы он, наконец, оставил тебя в покое. Тургэн не... — он икнул, — п-причинит тебе вреда. Слишком восхищается твоими ловкостью и х-храбростью. Поддайся ты хотя бы раз... позволил бы ему почувствовать превосходство над тобой — вы бы подружились. Но у Очира сердце змеи.

— По-моему, Тургэн ушёл от него недалеко.

— Нет, он — любимый сын хана... его наследник, и ведёт себя соответственно. Только и всего.

— А ты?

— Что я? — снова нахмурился Шона. — Почему не пьёшь?

Я намочила губы в айраге и вернулась к интересующей меня теме:

— Помнишь, обещал рассказать о своей матери?

— Только если обгонишь меня на лошади, — Шона поднял большой палец вверх.

— Ещё бы предложил посостязаться в бех! — шутливо надулась я.

Шона расхохотался, но тут же посерьёзнел и вздохнул:

— Ты — такой хрупкий... я бы и тронуть тебя боялся.

— Не такой уж и хрупкий! — оскорбилась я. — Ладно, не хочешь — не говори.

— Она была любимой наложницей кагана, — неожиданно произнёс Шона. — Отец привязан к Солонго-хатун, уважает её ум, любуется красотой... но мою мать он любил. А она... любила другого.

— Другого? — оторопело переспросила я.

В принципе, ничего удивительного — толстый хан никак не тянет на мечту всех женщин. Но открыто предпочесть ему другого...

— Одного из нукеров кагана, — не глядя на меня, проговорил Шона. — Его казнили, она лишила себя жизни, а каган... принял меня, несмотря ни на что. Иной на его месте мог бы усомниться... и избавиться от меня. Но он продолжает считать меня сыном, даже не зная наверняка, чья кровь течёт в моих венах. И Тургэн, что бы ни говорил о моей матери, ни разу не попытался оспорить, что я — его брат.

— Понимаю... Но их поведение не так уж и благородно, как может показаться. Как по мне, ты или принимаешь человека без оговорок или не принимаешь его совсем. А они будто делают тебе одолжение, позволяя считаться их родственником, и всё же относятся, как к изгою.

Злая на каганёнка за недавнее унижение, я не хотела видеть благородство ни в одном из его поступков, и не выбирала слов, даже понимая, что они ранят Шону. Но тот только грустно улыбнулся.

— Ты всё ещё не понимаешь наших обычаев. Своей изменой мать запятнала и себя, и меня. Неважно, течёт ли во мне кровь кагана, я не могу считаться равным остальным.

— Но это — глупость. Ты — гораздо благороднее их всех вместе взятых!

Оторвавшись от созерцания шкуры, на которой сидел, Шона вскинул на меня глаза, и в них мелькнул едва заметный огонёк.

— Ты правда так считаешь, Марко?

— Конечно, иначе бы так не говорил.

Огонёк в глазах Шоны вспыхнул ярче, взгляд стал пытливым, почти гипнотическим. Почему-то смутившись, я уставилась на чашу с айрагом, которую продолжала держать в руке, и невпопад спросила:

— И что будет, когда вырастешь? Сможешь занять при дворе любую должность? Или и в этом будут ограничения из-за "запятнанного" происхождения?

— Я уже вырос, — рассмеялся Шона. — Совершеннолетие у нас наступает в тринадцать — после первой охоты и первой убитой дичи. А должности просто так не раздают, их нужно заслужить. Я смогу занять любую, если буду этого достоин. Но, пока нет войны, трудно показать, чего стоишь.

— Ты как будто сожалеешь, что войны нет.

— Наши предки жили войной. Без неё мы — не совсем мы.

— Поэтому нападаете на мирные монастыри?

Шона вздохнул.

— Знаю, что произошло с тобой, Марко. Мне жаль. Отец был очень недоволен Бяслагом — поэтому отправил его усмирять икиресов. Обычно поручения так далеко от столицы дают молодым военачальникам, ещё не проявившим себя. А для Бяслага это было наказанием...

— Несколько месяцев вдали от столицы? — перебила его я. — И это — наказание?

— Он впал в немилость, и с тех пор его преследует злой рок, — Шона поёжился. — Я слышал о дурных знамениях, появляющихся всюду, куда бы он ни шёл. Неудивительно, что в последнее время Бяслаг немного... не в себе.

— Странно, что китайский император никак не отреагировал на вашу агрессию, — поспешила я сменить тему.

— Он не хочет войны. Отец отправил ему официальное послание, объяснив, что причиной нападения на монастырь было присутствие в нём мятежника Сунь Ливея. Если Сунь Ливей будет, наконец, схвачен и казнён, каган даже поможет отстроить монастырь заново.

— И вернуть из мёртвых всех, кого убили твои собратья? — усмехнулась я.

— Нет, конечно... — взгляд Шоны снова стал пытливым. — Ты потерял там кого-то... особенно близкого?

— Да, — мрачно отрезала я. — Всех, кого знал.

— Это тяжело... Но теперь ты здесь, с нами, а это — не самое плохое, что могло с тобой случиться.

— Ты так думаешь? — не удержалась я от издёвки.

Но Шона, как всегда, не отреагировал на мою колкость. Тихо выдохнув, будто что-то вспомнил, он вынул из-за пояса какую-то вещицу и, зажав её в ладони, снова повернулся ко мне.

— Хочу, чтобы это было у тебя. Не отказывайся, как в прошлый раз. У нас не принято отвергать дары, даже такие незначительные, как этот, — и разжал ладонь.

На ней лежало самодельное украшение: три нанизанных на тонкий кожаный шнур не то зуба, не то когтя. Два длинных и светлых — по краям, один, короче, темнее и толще — в середине, а между ними — квадратные кусочки полупрозрачного сероватого камня. Я неуверенно посмотрела на Шону.

— Это... зубы... то есть, рога той косули?

— И коготь волка, которого я убил на моей первой охоте, — с лёгкой гордостью добавил он.

— Спасибо... — отставив чашу, я неловко взяла украшение, чувствуя одновременно смущение и непонятную тоску. — А воины такие носят?

— Конечно! — Шона запустил пальцы за ворот и вытянул похожее украшение, только с тремя когтями, видимо, того же волка. — Хочешь, помогу надеть?

— Нет, спасибо, — я отдёрнулась, пожалуй, слишком резко. — Почему ты решил подарить его мне?