— А я и не принцесса, — ещё лучистее улыбнулась я. — И ответ вполне достоин поздравления.

Она тоже улыбнулась.

— Уверена, принц Тургэн будет счастлив с тобой — как с верным боевым конём, халху ведь очень ценят своих коней?

— Боевой конь всё же лучше ядовитой змеи без зубов, — возразила я.

Принцесса поклонилась, не меняя выражения лица, и проронила:

— С зубами.

— Тогда тем более. Наверное, знаешь, что халхские кони, защищая своих седоков, приучены топтать змей, неважно с зубами они или нет?

Янлин выплыла за порог, прежде, чам я успела закончить фразу, но я ещё крикнула ей в спину:

— Будь добра, закрой за собой дверь!

Дверь закрыла одна из её прислужниц, и я подмигнула наблюдавшим за мной Сайне и Оюун.

— Как же не люблю её! — неприязненно поморщилась Сайна.

— Остерегайся её, Юй Лу. Очень остерегайся... — начала Оюун, но тут дверь снова открылась, пропустив в мои покои каганшу.

Мы учтиво поклонились, а та, подойдя, смерила взглядом моих "наперстниц", потом посмотрела на дымившуюся трубку и подняла глаза на меня.

— Ты готова, дочь моя?

— Как никогда! — соврала я.

Она снова посмотрела на трубку, но я посчитала, "оправдываться", говоря, что к ней не притрагивалась, как-то унизительно, и промолчала.

— Это — для меня, — неожиданно проговорила Оюун. — Юй Лу отказалась.

Каганша кивнула и, легко приподняв мою голову за подбородок, уставилась долгим пронизывающим взглядом, будто хотела прочесть на моём лице будущее всей империи.

— Ты очень красива, принцесса Юй Лу, может, даже слишком. Но, уверена, мой сын сможет защитить своё, и твоя красота больше не станет поводом для распри, — наверняка царственная родительница имела в виду Шону.

Я соображала, стоит ли что-то на это отвечать, но каганша уже поцеловала меня в лоб, молча развернулась и вышла. А меня окружили девушки-прислужницы.

Голубоватые тени сумерек, золотистое сияние огня в больших плоских чашах-светильниках по всему пути моего свадебного "кортежа". Я — верхом на подаренном Тургэном красавце, увешанная драгоценностями так, что трудно дышать. Хотя, может, дыхание сбивается вовсе не от тяжести бесчисленных подвесок на голове и груди, позвякивающих в такт шага коня, а у меня попросту сдают нервы? Вся эта пышность и торжественность, эти устремлённые на меня взгляды, необходимость держаться, как подобает невесте наследника хана ханов, будущей хатун чуть не половины этого мира... Всё же следовало принять "помощь" Оюун и затянуться хотя бы раз-два. Она вон плывёт рядом с блаженным выражением на лице, как и Сайна, сияющая счастливой улыбкой направо и налево. Мой же вымученный "оскал" будто приклеился к лицу — одна надежда, в полумраке сгущающихся сумерек его особо не рассмотришь. Может, поэтому халху проводят свадьбы на закате — чтобы никто не видел паники на лице невесты? Мысли одна глупее другой кружились в голове в беспорядочном хороводе, и сидевшей на руке Хедвиг начала передаваться моя нервозность. Уже несколько раз девочка расправила крылья, издавая пронзительное "ххек-ххек-ххек", и я попыталась взять себя в руки. В конце-то концов! Подумаешь — вокруг полно глазеющих на меня гостей? Это просто — зрители, а я — на сцене, исполняю танец с бубном. Когда победила на всероссийском конкурсе, глаз на меня было устремлено не меньше, а ещё и камеры, мобильные телефоны — но меня ведь это не смущало! Так с чего нервничаю сейчас? Всю "хореографию", то есть, прохождение свадебного ритуала, знаю — будущая свекровь расстаралась. Отвар выпила — точно, как объяснила Тунгалаг. Тёмные Боги сейчас не заявятся — в этом уверил Фа Хи. И у алтаря меня ведь ждёт не чудо нрведомое, а Тургэн, мой Тургэн — лучший друг, с которым я, можно сказать, вместе выросла, и к ночи с которым меня тщательнейшим образом готовили все прошедшие недели! Я сделала глубокий вдох, а с выдохом почувствовала, как всё напряжение и скованность последних недель оставляют моё сознание и тело, растворяясь в сгущающейся сумеречной дымке. Фа Хи прав: Вэй не вернётся. Будь он жив, всё сложилось бы иначе, но его нет. Действительность такова, что до появления кометы — больше трёх лет, и, что-то подсказывает, Тёмные Боги "придут за мной" раньше этого срока. Но сейчас я здесь, в "сердце земель халху", и это — день моей свадьбы с их наследным принцем, который любит меня, и которого, по-своему, люблю я. Вскинув голову, я уже с лёгким сердцем улыбнулась, только сейчас по-настоящему рассмотрев обстановку. Справа и слева — накрытые столы, между ними — кружащиеся дервиши, танцовщицы и музыканты — веселье началось утром и продолжалось весь день. А впереди — конечная цель моего путешествия: разукрашенная свадебная юрта с гостеприимно распахнутыми створками ергенек. Вся каганская семья, включая моего жениха, уже внутри. Когда я приблизилась ко входу, музыка смолкла, танцы, вращения дервишей и разговоры прекратились, а из юрты раздалась тягучая уртын дуу — "протяжная песня", без которой не обходится ни одна халхская свадьба.

Остановив коня, я подбросила Хедвиг вверх, мысленно проговорив: "Лети в наши покои и не жди меня сегодня. Приятных снов, привереда!", и девочка, описав надо мною круг, исчезла в синеватой мгле. Сопровождавшие меня уже спешились. Я тоже спрыгнула с Поло и, подняв голову, переступила порог, отделявший меня от моего будущего. Вот и певица — сразу у входа: девушка в праздничной одежде и малгае, за ней полукругом — барабанщики. Вдоль стен — ряды почётных гостей, а впереди напротив входа — три кресла, в которых замерли разодетые каган, каганша и мой почти-супруг. На лицах будущих свёкров — торжественность, а лицо Тургэна будто светится изнутри, в глазах — даже не восхищение, а чистый восторг... и я в очередной раз устыдилась моих сомнений, колебаний и паники перед свадебной церемонией. Пение смолкло, ударили барабаны. Выпрямившись под тяжестью украшений, не отрывая глаз от жениха, я неспешно двинулась вперёд, чувствуя на себе взгляды гостей: любопытные, удивлённые, восхищённые... За мной, так же неспешно, вышагивают Сайна и Оюун, за ними — ещё несколько девушек.

Пройдя меж двух пылающих "чаш" — ритуальное очищение огнём, я остановилась перед креслами и поклонилась. Одна из девушек подала мне обёрнутую в хадак чашу с айрагом, которую я с поклоном поднесла кагану. Следующую, чуть поменьше, — хатун и третью — Тургэну. Когда подавала чашу ему, наши пальцы соприкоснулись, и из груди моего жениха вырвался тихий вздох. Очень хотела подмигнуть ему или состроить шутливую гримаску, но торжественность момента к этому не располагала, и, подавив порыв, я попятилась от трона на несколько шагов. Мне на плечи накинули тяжёлую расшитую золотом накидку, а на голову надели громоздкий головной убор в виде перевёрнутого сапога — поклялась себе, что потерплю его в первый и в последний раз. Мои будущие родственники поднялись с кресел, и Тургэн направился ко мне, явно прилагая усилия, чтобы идти неторопливо. В праздничном белом с золотом дээле и подбитом мехом плаще, с чёрными падающими на спину волосами, румянцем на щеках и ликованием в желтоватых глазах, он казался таким красивым, что у меня как-то странно защемило сердце... А каган поднял поднесённую мною чашу и объявил:

— Забирая невесту из отчего дома, наши предки говорили: охотник — наш, мастерица — ваша. Сейчас рядом с мастерицей нет родителей, которым я бы это сказал. Поэтому скажу иначе: я принимаю это дитя в мой дом, как собственную дочь! Теперь она — наша!

К нам с Тургэном приблизилась девушка, державшая на вытянутых ладонях хадак, на котором поблёскивал тонкий ритуальный нож, и я тихо вздохнула: моя "любимая" часть — "пускание" крови. Отдав чашу девушке, Тургэн взял нож и, легко сжав мою ладонь, прошептал:

— Не бойся, хайртай, ранка будет неглубокой.

Не сводя с него ехидного взгляда, я даже не вздрогнула, когда он сделал тонкий надрез на моей ладони, и, забрав у девушки чашу, подставил её под рану. Несколько капель крови растворились в белизне айрага, и за нож взялась я.