Я попятилась, прикидывая пути отступления. Вокруг — ни души, все готовятся к празднику. Но попытаться бежать всё же стоит — нужно лишь выбрать подходящий момент. Бяслаг-нойон продолжал наступать. Бледное лицо искажено, в глазах — безумие. Он даже не обнажил сабли — видимо, собирался придушить меня голыми руками. Ясно как день, обо всём догадался...

— Мой верный Ашиг, я взял его в дом ещё щенком, погиб на последней охоте от рогов кабарги! Моего внука Егу ужалила змея! А меня преследуют чотгоры[1] и шулмасы из-за посланного тобой харала! Но, если убью тебя, харал потеряет силу!

Я даже остановилась. Он не догадался! Просто считает, что нашёл наславшего на него беду, приписывая "харалу" и то, к чему я не имела никакого отношения: гибель пса, и нападение змеи на ребёнка.

— Я вырву твоё сердце, — голос нойона снизился до зловещего шёпота, — и эти ужасные глаза!

— Но харал это с тебя не снимет, — я вскинула голову. — Потому что никакого харала нет.

По лицу темника пронеслось замешательство, он остановился как вкопаный.

— Это — небесная кара, — продолжила я. — Тебя преследуют вовсе не чотгоры и шулмасы. Это духи без причины убитых тобою кружат над твоим жилищем и отравляют самый воздух, которым ты дышишь! Они хохочут в ночной тьме, видя, как ты мечешься, пытаясь спастись. Ты ведь слышишь их хохот в вое собак?

— Замолчи! — прохрипел нойон, снова дёрнувшись ко мне.

— Будь ты невиновен, кара бы тебя не коснулась. Но теперь жить тебе осталось всего три дня, и ты сам обрёк себя на...

Удар мгновенно выхваченной темником сабли был молниеносным — даже не знаю, как увернулась. Но он продолжал нападать со свирепостью смертельно раненного зверя. Я было пустилась наутёк, но нойон догнал меня в два прыжка — я снова на волос ушла от клинка. Ситуация стала опасной, и я поняла, что мне придётся не бежать, а защищаться. Извернувшись, зачерпнула с земли горсть пыли и сыпанула ею в лицо темника. Тот заревел, как обезумевший слон, и вновь бросился на меня, вслепую размахивая саблей. Но чья-то тень метнулась между нами. Звон сошедшихся клинков — и сабля нойона отлетела в сторону.

— Поистине велик воин, обнажающий оружие против беззащитного ребёнка, — раздался спокойный голос.

— Шифу... — облегчённо выдохнула я.

Но он на меня даже не глянул, не отводя глаз от Бяслаг-нойна. Увидев моего учителя, темник зашипел:

— Ты... — и тут же бросился к отлетевшей сабле.

— Не советую это делать, — тем же ровным голосом проговорил Фа Хи.

— Вы оба — чужеземные демоны! — темник уже вцепился в рукоять своего оружия. — Я не буду осквернять клинок вашей кровью! Вас забьют плетьми на виду у всех!

— По чьему приказу? — усмехнулся Фа Хи.

— И тебя не спасут твои мудрёные речи, монах! — Бяслаг-нойн с силой толкнул саблю в ножны. — Без языка особо не поговоришь!

— Но, пока он у меня есть, я не растрачиваю способность говорить на пустые угрозы, как делаешь ты. Отправляйся к хану ханов и упрекни его в слепоте и глупости — ведь это он покровительствует "демону", видя в нём лишь одинокое дитя, волей судьбы оказавшееся так далеко от дома. Можешь потребовать у него и мою жизнь — я за неё не цепляюсь. Для кагана она представляет бóльшую ценность, чем для меня. И не забудь упомянуть, что всё это — из-за твоего страха перед неосторожными словами юнца, вырвавшимися в порыве горя после гибели друзей, убитых у него на глазах.

Зарычав, Бяслаг-нойон снова схватился за рукоять сабли, даже почти вытащил её из ножен, но вдруг горящий ненавистью взгляд переместился на что-то за нашими спинами, и бледное лицо посерело ещё больше. Я резко обернулась... но за нами не было никого. А темник, тихо охнув, развернулся и, будто уже не видя ни Фа Хи, ни меня, зашагал прочь, что-то бормоча себе под нос. Я шумно выдохнула и, вытерев об одежду запылённую руку, благодарно посмотрела на Фа Хи.

— Спасибо, шифу. Ты спас меня — уже в который раз.

— И уже в который раз усомнился, стоило ли твоё спасение моих усилий, — отрезал учитель.

Виновато кашлянув, я опустила глаза и чуть заискивающе спросила:

— А кого, тебе кажется, он там увидел? Может, один из стражников кагана случайно проходил...

— И передо мной будешь притворяться, что не понимаешь? — сурово оборвал меня Фа Хи. — Он безумен. Ты сломала его дух и затуманила рассудок.

— До такого состояния его довела нечистая совесть, — фыркнула я.

— Скорее подстроенные тобою "знамения", — Фа Хи сузил глаза, будто рассмотрел во мне что-то новое. — Ты — опасное создание, гостья из иного мира. Очень изобретательное — не одну ночь я следил за тобой, гадая, что ещё ты придумаешь. И более жестокое, чем можно подумать, глядя на тебя.

— Жестокость — то, что он сделал с монастырём, — отчеканила я. — А ты... следил за мной и ни разу не попытался остановить более действенным средством, чем слова?

— Не попытался, — согласился Фа Хи и, уже развернувшись, чтобы уйти, бросил через плечо:

— Тебе нужно больше тренироваться. Твоё сопротивление Бяслаг-нойону сейчас... — он снисходительно усмехнулся, — жалкое зрелище.

Я потупилась, втянув голову в плечи. Если сравнить мои умения с умениями свиты принца, пожалуй, я могу считаться лучшей, но до победы в схватке с опытным вооружённым воином вроде Бяслаг-нойона мне ещё далеко. А между тем именно в этом основная цель чжунго ушу — одолеть любого противника, направив против него его же силу. Что ж, буду тренироваться ещё старательнее — как только разберусь с темником. Фа Хи уже скрылся из виду, а я, теперь беспрепятственно, двинулась к конюшне.

Халху гордятся своим кочевым прошлым, и многие значимые праздники, как, например, нынешний, проводятся под открытым небом. Варвары как бы приглашают на празднование Тэнгри, божество неба, и испрашивают его благословение. Рождение кагана в минувшем году не праздновали — тогда пришла весть о разорённых икиресами селениях, и главный халху объявил что-то вроде траура, так что для меня пир в честь дня рождения принца Тургэна был первым мероприятием подобного рода. Подъехав к месту будущего празднования, я поразилась его размаху: казалось, неподалёку от столицы выстроился ещё один город — из юрт. Спешившись, я прошлась по узким переходам. Всюду кипела работа: на вертелах жарились кабаны и косули, в огромных котлах что-то кипело, мимо то и дело проносили блюда со сладостями и бурдюки с вином и айрагом. В центре этого "города" из юрт было оставленно свободное место, похожее на небольшую арену. Вокруг по его периметру расставили низкие деревянные столы и разложили подушки и шкуры. На столах уже стояли чаши и высокие сосуды для айрага — то, что нужно! Бегло оглядевшись и убедившись, что никто за мной не наблюдает, я подхватила одну чашу, сунула её в седельную сумку и похлопала Хуяга по шее.

— Вот ты и стал свидетелем кражи, приятель. Но ты ведь меня не выдашь?

Конь фыркнул и тряхнул гривой.

— Хороший мальчик, — я погладила его по морде. — Нисколько в тебе не сомневалась.

Выбравшись за пределы "городка", я посмотрела на закатное небо. Празднование скоро начнётся, нужно торопиться. И, вскочив в седло, легко ткнула пятками в бока Хуяга, понуждая его к галопу.

[1] Чотгоры — в собирательном значении "злые духи" в монгольских верованиях.

Если при свете дня выстроенные в честь дня рождения принца юрты казались городом, с наступлением ночи "город" превратился в феерическую ярмарку. Всюду — костры, на которых продолжало жариться мясо, треножники, в которых полыхал огонь, своеобразная местная музыка и множество разодетых халху. Я плелась на Хуяге в конце каганского кортежа, включавшего его жён, отпрысков, родичей и приближённых любимцев. Рядом со мной скакал Фа Хи. Учитель больше ни словом не обмолвился о происшествии с Бяслаг-нойоном, но, когда мы спешились, строго меня напутствовал: