Его улыбка возвращается, темная и извращенная.

— Твоё время, доктор Эндрюс. Твоё внимание. Я хочу знать, что тобой движет, что не дает тебе спать по ночам. Хочу понять тебя так же глубоко, как ты думаешь, что понимаешь меня.

Горло сжимается, и я с трудом сглатываю, осознавая всю тяжесть его слов. Это не просто одержимость — это потребность доминировать.

— Ты ничего от меня не получишь. — Я бросаю на него сердитый взгляд и разворачиваюсь, готовая уйти.

— Женева.

Стоит ему произнести «Женева», как я застываю. Впервые услышать его голос, произносящий моё имя, пропитанный темным, коварным обаянием, ощущается почти как вторжение. Будто он проник внутрь и сорвал еще один слой моей защиты, которую я так тщательно выстраивала, одновременно лаская меня.

Я заставляю себя сделать вдох, чтобы унять дрожь в руках. Я не оборачиваюсь. Не могу. Если посмотрю на него сейчас, боюсь того, что увижу… и того, что почувствую.

— Женева, — повторяет он, тише, почти с извинением. — Не уходи. Не сейчас.

Часть меня хочет выбежать из комнаты, увеличить расстояние между собой и этим голосом, этим мужчиной, настолько, насколько позволяют стены. Но есть и другая часть — более темная, более любопытная — которая хочет остаться, услышать, что он скажет, понять, почему он так зациклен на мне.

Я вонзаю ногти в ладони, используя боль как якорь, способ не потерять связь с реальностью.

— Ты не заслужил права называть меня так.

— Но это же твоё имя, разве нет? И оно тебе подходит. Такое сильное, уравновешенное. Но в нем есть и едва заметная уязвимость. Мне нравится.

Я с трудом сглатываю, горло перехватывает. Искушение обернуться, встретиться с ним взглядом, потребовать ответы всепоглощающее. Но именно этого он и добивается.

— Я ухожу, — говорю скорее себе, чем ему, как будто заявление придаст мне решимости действительно сделать это. Я делаю шаг к двери, заставляя ноги двигаться.

— Доктор Эндрюс. — Его голос тихий и настойчивый. — Ты убегаешь, но тебе не скрыться от меня. Ты ведь знаешь это. Я уже в твоей голове. Ты будешь думать обо мне еще долго после того, как выйдешь из этой комнаты. Будешь слышать мой голос, представлять моё лицо. Будешь гадать, что я делаю, о чем думаю. И ты вернешься. Потому что тебе нужны ответы не меньше, чем мне.

Мышцы напрягаются, когда я выпрямляю спину.

— Правда это или нет — тебе не узнать.

— А тебе не найти Анну Ли вовремя без моей помощи.

Я резко разворачиваюсь, округлив глаза.

— Она жива?

Он какое-то время изучает меня, будто взвешивая ответ, затем медленно кивает.

— А теперь будь хорошей девочкой и вернись ко мне, поиграй еще. — Мягкие слова скользят по коже, как физическое прикосновение, чувственное и дразнящее.

— Нет. — Я скрещиваю руки на груди, подчеркивая свою позицию и собирая остатки самообладания. — Я устала от твоих игр.

— Ладно, этот раунд за тобой. — Его тихий, дразнящий смех вызывает у меня мурашки по спине. — Последняя просьба, и я скажу всё, что тебе нужно, чтобы найти девочку.

— Я слушаю.

В глазах Призрака вспыхивает что-то еще более мрачное, опасное. Он откидывается на спинку стула, цепи позвякивают, и по его губам медленно расползается улыбка, вызывая дурное предчувствие.

— Я хочу, чтобы ты показала мне настоящую себя, доктор Эндрюс. Ту часть, которую ты держишь взаперти, пряча под правилами и профессионализмом.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ты прекрасно меня понимаешь. — Его голос низкий и скользящий, как шелк. — Я видел это в твоих глазах. Как ты цепляешься за контроль, как стараешься удержать свою идеальную маску. Но я также вижу трещины, ту часть тебя, что жаждет вырваться из всех правил и ограничений, которыми ты себя заковала.

Меня накрывает смесь страха и чего-то другого… чего-то такого, что я не хочу признавать. Он говорит о самых глубоких, самых темных уголках моего разума, местах, куда я никогда никого не пускала. Куда и сама-то едва заглядывала. И это пугает меня.

— Ничто из того, что ты говоришь, не является правдой.

Он медленно качает головой, раздражающая улыбка не сходит с его лица.

— Это правда. Твоя правда. Ты прячешься за красивой оболочкой, притворяясь тем, кем ты не являешься, потому что боишься. Боишься того, что случится, если отпустишь себя и позволишь кому-то увидеть настоящую Женеву. Но я вижу её. Я. Вижу. Тебя.

Я сжимаю кулаки так сильно, что костяшки белеют, а предплечья начинают ныть от усилия оставаться неподвижной. Его слова слишком близки к истине, которую я так долго хранила в секрете. И я ненавижу его за это. Я ненавижу, потому что он увидел то, что я всю свою жизнь скрывала от всех.

От самой себя.

— Ты ошибаешься, — выдавливаю, но убежденность в моём голосе тает.

— Правда? Ты так зажата и дисциплинирована, что уже забыла, что значит быть живой. Ты хочешь испытать что-то настоящее, что-то необузданное.

Я хочу накричать на него, заявить, что он не прав, что он ничего не знает обо мне. Но слова не идут. Потому что в глубине души, в той части меня, которую я всегда держала под замком, я знаю, что он прав. Всю жизнь я строила стены, придумывала правила, чтобы держать себя в узде, защитить себя от хаоса, который, как я боялась, вырвется наружу, если я хоть раз позволю себе ослабить контроль. И в итоге сама стала пленницей этих правил, застряв в жизни, которая больше похожа на клетку.

— Ты не знаешь меня, — говорю я. — Я не собираюсь потакать твоим больным фантазиям.

Он тихо смеется.

— Речь не о том, чтобы потакать мне. Речь о том, чтобы потакать самой себе. Хоть раз в жизни перестань притворяться. Позволь себе чувствовать. Позволь себе быть свободной.

Его слова как наркотик — дурманящие и опасные, затягивающие меня, даже когда я пытаюсь сопротивляться. Часть меня откликается, хочет испытать ту свободу, о которой он говорит, и это пугает меня больше всего. Потому что я знаю, что этот путь ведет в темноту, туда, откуда, возможно, назад дороги нет.

Его улыбка смягчается, становясь почти нежной, будто он искренне беспокоится обо мне, что только делает всё хуже.

— Какой смысл жить, если ты не живешь по-настоящему?

Я закрываю глаза, пытаясь заглушить его голос, его присутствие, но бесполезно. Он уже пробрался под кожу, вывернул наружу то, что я так старательно прятала.

Но я не могу сломаться. Не здесь, не сейчас.

— Скажи, где Анна Ли. — Я открываю глаза, мой голос чуть громче шепота. — Пожалуйста.

Он долго смотрит на меня пронзительным, непреклонным взглядом.

— Ладно. Я скажу. Но запомни: ты можешь уйти сейчас, но тебе не сбежать от того, что внутри тебя. Однажды тебе придется это признать. И когда этот момент наступит, ты вспомнишь наш разговор и поймешь, что я был прав.

Его слова повисают в воздухе, тяжелые и зловещие. Он меняет позу, и цепи негромко звенят.

— Девочку держат в старом складе на окраине города, возле промышленного района, недалеко от трассы семнадцать. Вы найдете её за заброшенной железнодорожной станцией, там, где пути разветвляются и заканчиваются тупиками. Она жива. Пока что.

Я не жду продолжения. Разворачиваюсь и выхожу, сердце грохочет в груди, а в голове крутятся его слова. Я получила то, за чем пришла. Теперь у нас есть шанс спасти невинного ребенка.

Но даже когда я мчусь по коридору, а холодные, безликие стены смыкаются вокруг, меня не покидает ощущение, что я что-то оставила в той комнате.

Что-то, что уже не вернуть.

Я толкаю тяжелую дверь и выхожу в коридор. Поток воздуха проносится мимо, но напряжение, стянувшее желудок, никуда не исчезает.

Голос Призрака всё еще звучит у меня в голове, крадется по закоулкам сознания. Его ядовитый шепот полон сомнений, страхов и тревожных истин, с которыми я пока не готова столкнуться.