Как только я надавливаю, его самообладание рассыпается. Лицо Карра искажается от боли, он отшатывается назад, едва не выронив коробку из рук.

— Осторожнее, — говорю с весельем в голосе, пока он пытается выпрямиться. — Не хотелось бы, чтобы ты уронил коробку. Штука хрупкая, знаешь ли.

Дыхание Карра учащается, его плечи вздымаются, пока он восстанавливает равновесие, но ущерб уже нанесен. Теперь он смотрит на меня не с привычным презрением, а с чем-то более глубоким. Со страхом. Не тем, что не дает спать по ночам, а тем, от которого ты обмочишься еще до того, как начнешь рыдать.

— Ты правда считаешь, что у тебя есть надо мной власть? — я наклоняю голову. — Думаешь, эти решетки тебя защитят? Что я не смогу добраться до тебя, когда захочу? На твоем месте я бы больше такой ошибки не повторял.

Карр не отвечает словами, но его кивка вполне достаточно. Подчинение достигнуто.

Он проталкивает коробку сквозь решетки, его голос напряжен.

— Вот.

Я принимаю её нарочито медленно, задевая его пальцы своими, когда перетягиваю коробку к себе. Он вздрагивает от прикосновения и поспешно отступает, левая нога волочится сильнее обычного, пока он отходит. Я улыбаюсь, наблюдая, как он торопится увеличить дистанцию между нами.

— Подожди. Мне нужна ручка.

Охранник останавливается. Это против правил, но после моей наглядной демонстрации силы мы оба понимаем — на меня они не распространяются.

Он кивает.

— Я принесу.

— Спасибо, Карр, — окликаю его вслед, мой голос легкий, почти жизнерадостный. — Ты был невероятно полезен. Прямо-таки вышел за рамки служебного долга.

Он не отвечает, просто идет дальше с застывшими плечами, его неровные шаги гулко разносятся по коридору. Я провожаю его взглядом, пока он не скрывается из виду, затем переключаю внимание на коробку в своих руках. Лента мягко скользит под пальцами, а аромат магнолии просачивается сквозь упаковку и доносится до моего носа.

Я подхожу к кровати и сажусь, прежде чем осторожно открыть коробку. Внутри лежит заказанная мной свеча — белая, безупречная, воск такой гладкий, что практически блестит. Я провожу пальцем по поверхности, и аромат становится насыщеннее, вызывая у меня улыбку.

Эта свеча — более личный способ заманить Женеву обратно ко мне. Мягкое, но недвусмысленное напоминание о моём присутствии. То, что она будет вдыхать с каждым колебанием пламени.

Я возвращаю свечу в коробку, снова оборачиваю её складками бордовой ленты, драпируя плотный шелк вокруг, словно одежду. Закончив с упаковкой, поднимаюсь на ноги и подхожу к решетке.

— Офицер Карр, — напеваю я. — Поторопись. У меня еще куча гребаных дел.

Мы с Сарой устраиваемся на заднем сиденье такси. Гул двигателя вибрирует под нами, пока водитель выезжает на тихую улицу. В воздухе витает аромат пряного блюда, которое Сара настояла, чтобы я попробовал сегодня вечером; запах въелся в одежду — напоминание о вкусной еде и еще лучшей компании.

Город окутан темнотой, смягченной огнями фонарей и редкими вспышками фар. Всё вокруг дышит спокойствием, но у меня в груди — знакомая тяжесть, которую я безуспешно старалась игнорировать весь вечер. Сара умело отвлекала меня, но теперь тишина между нами позволяет непрошеным мыслям вернуться.

Андре Биссе и Луис Домингес.

Их имена крутятся у меня в голове, как заевшая пластинка, с той самой секунды, как Призрак их назвал. Я искала информацию, используя все правительственные базы данных, что были в моем распоряжении. Инструменты, которые мне не следовало применять для чего-то столь личного, превращали каждый клик клавишей в азартную игру, в риск для моей карьеры.

И что же я нашла?

Ничего.

Ни единой записи. Ни криминального прошлого, ни финансового следа, ничего в базах, которым я доверяла годами. Эти мужчины — призраки, точно такие же, как тот, кто дал мне их имена.

Разочарование не отпускает, оседая тупой, постоянной болью где-то под ребрами. Я не могу понять, что именно гложет сильнее — сам провал или мысль о том, что Призрак мог солгать. Возможно, всё это было для него лишь очередной игрой, еще одним способом поиздеваться надо мной.

Я смотрю в окно, где уличные фонари бросают мимолетные тени на моё лицо. В стекле отражается искаженный силуэт, и я в сотый раз задаюсь вопросом, стоило ли вообще просить Призрака о помощи. Стоила ли эта информация той боли, что она принесла.

Да. Я ухвачусь за любую зацепку, если есть хоть малейший шанс приблизиться к правде об убийстве родителей. Независимо от того, что это сделает со мной эмоционально.

Сара щелкает пальцами у меня перед лицом, вырывая из мыслей.

— Земля вызывает Женеву. Ты вообще слушаешь?

Я моргаю, выдавливая улыбку.

— Прости. О чем ты говорила?

Она сужает глаза, но не давит на меня.

— Я говорила, что тебе нужно расслабиться. Серьезно, когда ты в последний раз просто отдыхала, а не копалась в чужой психике или не читала очередное депрессивное исследование?

— Я отдыхаю прямо сейчас, — парирую, махнув рукой в её сторону в качестве доказательства.

Она фыркает.

— Это не считается. Ты отдыхаешь, и я вытаскиваю тебя из добровольно выкопанной норы отшельника ради элементарного человеческого общения. Это базовый минимум, Женева.

— Жестоко, — закатываю глаза, хотя её слова задевают куда сильнее, чем хотелось бы признать. Она не ошибается. В последнее время моя жизнь похожа на бесконечный цикл работы и бегства — будто я пытаюсь убежать от чего-то. Или от кого-то.

— Ладно, позволь перефразировать, — говорит она мягче. — Я скучаю по тебе. По-настоящему скучаю. Ты стала… отстраненной. Даже по твоим меркам. А это уже о многом говорит.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чувствуя вину.

— Знаю. Прости. Просто… слишком много всего.

Сара тянется и сжимает мою руку, её тепло пробивается сквозь холод, который преследует меня последнее время.

— Я понимаю. Но не позволяй этому мешать тебе жить. Ты заслуживаешь быть счастливой.

— Спасибо.

— И ничто так не поднимает настроение, как шопинг. — Она хватает телефон, сосредоточенно наморщив лоб. — Кстати, ты так и не выбрала платье. Как тебе вот это? Оно буквально кричит: «сексуальный профессионал, которого хочется перегнуть через стол», но при этом без лишней пошлости.

Я смеюсь не только от юмора, но и от чистого счастья. Сегодняшний вечер — первый раз за долгое время, когда моя лучшая подруга ведет себя как раньше. Такой она была до нападения.

— Попробуй еще раз, но с меньшим количеством оголенной кожи.

— С тобой никакого веселья. Ладно, слушай сюда, вот. — Она поворачивает ко мне телефон. На экране изящное платье в пол изумрудно-зеленого цвета — идеальный баланс элегантности и дерзости.

Я смотрю и качаю головой.

— Чересчур смело.

— Чересчур смело? — Сара открывает рот так, будто я только что оскорбила её лично. — Ты ключевой спикер на одном из крупнейших благотворительных мероприятий года. Ты — звездная выпускница университета, Женева. Тебе нужно что-то смелое. Ты не обязана сливаться с фоном, как на работе в своем унылом кабинете.

— Во-первых, ауч. Во-вторых, я и не пытаюсь слиться, — я говорю тихо, но твердо. — Я просто не хочу выглядеть так, будто слишком стараюсь.

Она шлепает меня по ноге и смотрит так, будто это я её только что ударила.

— Слишком стараешься? Ты будешь стоять перед залом, полным влиятельных спонсоров, выпускников и университетской элиты, которые, по сути, боготворят тебя за то, что ты — единственный человек, который смог составить психологический профиль на него. — На последнем слове она понижает голос и наклоняется ближе, словно мы делимся тайной. — Серьезно. Признай это.

Я ёрзаю на сиденье и отвожу взгляд к окну, где проносятся огни города.

— Дело не только в Призраке. Они просят меня рассказать о моей работе в целом. О приговорах, профилях, о том, как психология пересекается с уголовным правом. Обо всех этих вещах.