Призрак стонет, сжимая меня крепче, когда окончательно перехватывает контроль, поднимая меня, встречая каждый поворот моих бедер властным толчком. Наслаждение нарастает, острое и неумолимое, сворачивается тугой пружиной низко в животе. Он продолжает вбиваться в меня, трахая жестко и глубоко; его хватка оставляет синяки.

— Глаза на меня, — рявкает он. — Смотри на меня, когда будешь кончать.

Я поднимаю взгляд. Неприкрытые эмоции, которые я нахожу в его глазах, отправляют меня за грань. Я кричу, когда оргазм разрывает меня на части; тело содрогается, киска сжимается вокруг его члена, выжимая из него всё, заставляя кончить.

— Женева… — стонет он.

Его бедра дергаются, когда он кончает, член пульсирует во мне. Призрак еще несколько раз вбивается, продлевая оргазм, и к тому времени, когда он останавливается, я дрожу, не в состоянии удерживать себя прямо. Падаю на него, и он обнимает меня, гладит по волосам.

— Шшш. Я держу тебя.

Призрак прижимает меня к себе; наши тела скользкие от пота, сердца колотятся в груди. Я утыкаюсь лицом в его кожу, вдыхаю его запах. Он проводит руками вдоль моей спины, вверх и вниз, очерчивая изгиб позвоночника.

Он ничего не говорит. Просто обнимает меня, перебирая пальцами мои волосы; его дыхание теплое у моего виска. Его прикосновение успокаивает, но я чувствую себя слишком оголенной. Слишком уязвимой.

Я зажмуриваюсь, пытаясь собраться, но уязвимость всё равно просачивается внутрь, оседает в костях. Это всего лишь секс. Биологическая потребность, первичный импульс, который мы оба удовлетворили. Ничего больше.

Но как нечто чисто физическое может оставить такой глубокий след в моей душе?

— Ты дрожишь, — шепчет он мне в волосы.

Я молчу, не доверяя своему голосу. Я даже не знаю, что могла бы сказать. Тогда Призрак приподнимает мой подбородок, вынуждая встретиться с его взглядом. Его глаза — обычно непроницаемые, опасные — сейчас другие. В них есть что-то такое, от чего сжимается грудь.

Он проводит большим пальцем по моей челюсти.

— Поговори со мной.

Я качаю головой.

Призрак долго смотрит на меня, будто выискивая что-то в лице. Когда он снова говорит, голос звучит тише.

— Ты думаешь, я тоже этого не чувствую?

Я цепенею. Он обхватывает меня за затылок, удерживая на месте. Его губы касаются моего виска, задерживаясь там.

— Это не просто секс, Женева.

Я должна что-то сказать. Должна оттолкнуть его, пока всё не зашло слишком далеко — пока наша связь не стала тем, что сломает меня.

Но я не делаю этого.

Потому что он всё еще прикасается ко мне. Всё еще держит так, словно не хочет отпускать.

— Я не знаю, как с этим справиться, — шепчу я.

Призрак хмыкает, его хватка усиливается.

— Думаешь, я знаю? Что я когда-либо испытывал подобное?

Психопат и психолог…

Никто из нас не знает, что делать. Или как это остановить.

Какое бы безумие ни связывало нас.

Я просыпаюсь дезориентированной и растерянной, лежа обнаженной, запутавшись в простынях. Воспоминание о руках Призрака на моей коже накатывает волной, и я резко сажусь, пульс учащается.

Это был сон? Галлюцинация? Или всё произошло на самом деле?

Прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять сбившееся дыхание, пока комната постепенно обретает четкость. Сквозь шторы просачивается бледный утренний свет — мягкий, спокойный, полная противоположность буре, бушующей внутри меня. Кожа теплая, сверхчувствительная, как будто его прикосновение сохраняется даже сейчас.

Вероятно, это был просто сон, — говорю я себе, но без особой уверенности. Слишком уж всё было ярко, слишком реально. Руки на моих бедрах, то, как его губы касались моих… каждая деталь выжжена в сознании с поразительной ясностью.

Я смотрю на простыни, перекрученные и смятые после бурной ночи. Одеяло сброшено на пол, будто оно мешало. Провожу пальцами по изгибу бедра, нащупываю след синяка, и меня пробирает дрожь.

Воспоминание (или иллюзия) накрывает с новой силой: голос Призрака, низкий, хриплый, у самого уха; слова, от которых дыхание прерывается даже сейчас. Я качаю головой, пытаясь очистить разум. Рациональная часть меня знает правду. Его здесь не было. Он не мог быть здесь. И всё же притяжение к нему такое сильное, всепоглощающее, что грань между реальностью и желанием почти стирается.

Я оглядываю комнату, выискивая хоть какое-то подтверждение того, что он действительно был здесь. Что он пришел ко мне, касался меня, был со мной — не как плод фантазии, рожденной моими эгоистичными желаниями, а по-настоящему. Но ничего нет. Ни брошенной одежды. Ни следов мужчины, который разрушил мою жизнь.

Ничего — кроме одной магнолии, лежащей на подушке рядом со мной.

Дыхание обрывается, когда я смотрю на неё; грудь сжимает волна чувств, настолько спутанных, что я не могу их разгадать. Страх. Желание. Растерянность.

И что-то еще, чему я не хочу давать названия.

Пальцы дрожат, когда я тянусь к цветку, перебирая прохладные лепестки. Мягкий аромат окутывает меня — густой, интимный, как шепот прошедшей ночи.

Магнолия настоящая.

Призрак был здесь.

Яркое воспоминание накатывает резко, не давая укрыться. Его руки на моей коже, его тело, прижатое к моему, то, как он брал каждый дюйм моего тела — с грубой напористостью и неожиданной нежностью. Его взгляд — будто для него существую только я.

Щеки заливает жар, пульс ускоряется, когда меня накрывает реальность. Я закрываю глаза, сжимая цветок крепче, пока тяжесть содеянного давит на грудь. И на сердце.

Это не просто нарушение границ — это их полное уничтожение. Каждое правило, каждая черта, которую я клялась никогда не переступать, исчезли в одно мгновение.

Но страх не такой сильный, как я ожидала. Он есть, тлеет под кожей, но его перекрывает другое. Потребность в близости. Связи.

В нем.

Это тянущее чувство невозможно игнорировать. Воспоминание о его губах на моей коже, о глубоких толчках его члена, о том, как он полностью лишил меня контроля… всё это остается, не отпуская меня.

Магнолия — его послание. Молчаливое подтверждение того, что между нами было. Напоминание: он всегда рядом. Что я никогда не смогу избавиться от него.

Я осторожно кладу цветок на тумбочку, пальцы на мгновение задерживаются на стебле. Голова кружится от вопросов, но ответы сейчас не важны. Важно одно: это произошло. Он был здесь.

И ничто больше не будет прежним.

Позже тем же вечером я киваю в сторону чехла для одежды, висящего в углу.

— Что ж, платье я купила. Остальное — за тобой.

Сара сияет, едва не подпрыгивая на месте, и расстегивает молнию, открывая платье винного оттенка. Ткань переливается в свете лампы — насыщенная, гладкая; вырез уходит вниз ровно настолько, чтобы казаться смелым, но не переходить грань. Разрез по ноге выглядит изящно, хотя мне всё равно становится неловко при мысли, сколько кожи он открывает.

— Ты всех сразишь, королева, — заявляет она, прикладывая платье ко мне. — А теперь снимай эту скукотищу. Нам есть над чем поработать.

Я снова смеюсь от её заразительной энергии и быстро переодеваюсь. Прохладный шелк скользит по коже, ложась по фигуре так, словно платье шили специально для меня. Когда я заканчиваю, лицо Сары озаряется восторгом.

— Окей… вау, — говорит она, обходя меня кругами, как художник, оценивающий собственный шедевр. — Ты выглядишь… нет, серьезно, черт возьми, Женева. Ты как произведение искусства!

Она целует кончики своих пальцев, и я снова смеюсь, поворачиваясь к зеркалу. Платье подчеркивает изгибы именно там, где нужно; глубокий бордовый оттенок выгодно оттеняет мой загар и темные волны волос. Вырез привлекает внимание к линии ключиц, а разрез приоткрывает мою ногу достаточно, чтобы я чувствовала себя провокационно.