Я осматриваю комнату, не в силах избавиться от ощущения, что за мной наблюдают. Что он наблюдает. Но это невозможно. Призрак за решеткой.

А вдруг нет?

Я резко вскакиваю, задевая бокал, когда включаю лампу. Виски растекается по тумбочке, впитываясь в дерево, но мне всё равно. Я больше не могу сидеть в темноте.

Поняв, что я одна, опускаю взгляд на телефон, но облегчение не приходит. Часть меня жаждет взять его, перечитать сообщение. И ответить ему.

Я хватаю телефон, вопреки здравому смыслу. Тому самому, который раз за разом подводил меня, когда речь заходила об этом мужчине.

Женева:

Чего ты хочешь?

Неизвестный:

О, очень, очень многого. Но сегодня ночью мне достаточно, чтобы ты ответила на вопрос.

Женева:

Катись к черту.

Неизвестный:

Грубо. И, к слову, крайне непрофессионально, доктор Эндрюс.

Я смотрю на текст, каждая клетка моего тела кричит заблокировать его номер и прекратить разговор. Но я не делаю этого. Не могу.

Вместо этого я сижу, прикованная к месту, пока каждое взаимодействие с Призраком проносится в моей голове. Его взгляд, сцепившийся с моим через зал суда. Его улыбка — такая, будто он знает всё на свете.

Будто он знает меня.

Телефон тихо вибрирует в ладони, когда экране появляется новое уведомление.

Неизвестный:

Я облегчу тебе задачу. Считаешь ли ты призрака чем-то, что олицетворяет мертвых, или видишь его как нечто, что преследует живых?

Я сжимаю челюсть, в голове гудит от подтекста его слов. Он играет со мной, затягивает, питается моей болью. Вот только он не должен знать обо мне ничего, кроме поверхностных фактов моей профессиональной жизни. Он не должен знать меня так.

Я сижу, уставившись в сообщения, мысли несутся без контроля. После смерти родители преследуют меня. Воспоминания, вина выжившей, бесконечные вопросы. Всё это сформировало меня такой, какая я есть, и привело к этому разговору.

Но есть еще он…

Призрак не похож на моих родителей. Он не тот, кого я любила и потеряла. Он другой — фантом, скользящий по моей жизни, владеющий моими мыслями. Он жив, но ощущается как призрак, преследующий меня совершенно другим способом.

Меня мучают мертвые или живые? Ответ приходит сам. Или, возможно, я всегда его знала — и именно на это указывает Призрак.

Женева:

И то и другое. Для меня призраки — это и мертвые, и живые.

Неизвестный:

Мертвые и живые. Всегда переплетены.

Неизвестный:

Это и моя реальность тоже.

Его реальность тоже?

Чувство понимания поднимается во мне, прежде чем я могу его остановить. Его ответ слишком откровенен. В нем есть уязвимость — та, что очеловечивает его. Я мысленно сопротивляюсь этому ощущению, зная, что всё это может быть лишь тщательно выстроенной ложью, попыткой манипулировать мной, вызвать сочувствие, которого он не заслуживает.

Сколько раз мне еще напоминать себе, что он — серийный убийца?

Неизвестный:

Ты чувствуешь это, не так ли? Связь между нами?

Мне следует прямо сейчас позвонить детективу Харрису, удалить сообщения или швырнуть телефон через всю комнату — сделать хоть что-то, чтобы разорвать эту хрупкую связь между нами. Она пульсирует внутри меня, как тлеющий уголек: не пылает, но всё еще достаточно горяч, чтобы согреть. Или обжечь.

Мне хочется верить, что я не сообщаю о нём детективу лишь затем, чтобы получить больше материала для психологической оценки Призрака. Но сейчас этот контакт — не о профессиональном любопытстве. Нет, это нечто большее. Личное.

Уголек мерцает, и на мгновение я ощущаю, как меня тянет к Призраку сильнее, чем прежде. Его слова эхом отдаются в голове, каждое затягивает меня глубже — в общую тьму, в пространство, где его призраки встречаются с моими.

Четырнадцать дней, двадцать два часа, семь минут и двенадцать секунд с тех пор, как я видела Призрака…

В понедельник утром счетчик снова обнулится.

Заключенные смотрят на меня так, будто я пончик, а они на диете. Неловко, но недостаточно, чтобы меня это остановило. Конвоир же едва удостаивает меня взглядом, ведя по длинному, тускло освещенному тюремному коридору.

Каждый шаг приближает меня к Призраку — к разговору, который мне не следовало бы начинать, но от которого я не в силах отказаться. Даже детектив Харрис сегодня утром выглядел обеспокоенным, когда я рассказала ему о своём плане.

На что ты вообще рассчитываешь, Жен? Что еще ты хочешь от него получить?

У меня не нашлось внятного объяснения для Аллена. А может, я просто не хотела произносить его вслух. Правда в том, что мне нужны ответы, которые может дать только Призрак.

Из миллиардов людей в этом мире — почему он зациклился именно на мне?

Я провожу пальцами по волосам, проверяя, надежно ли закреплен пучок и нет ли выбившихся прядей. Одежда всё еще держит форму после химчистки, а в сочетании с балетками я выгляжу воплощением приличия. Для кого-то — даже скуки.

Никто бы не назвал меня интересной.

Никто — кроме Призрака.

— Помните, — говорит охранник, останавливаясь у двери, — не говорите ничего, что могло бы спровоцировать заключенного. Не сообщайте ему подробностей о других делах и никакой личной информации, ни при каких обстоятельствах.

Я едва не прыскаю со смеху. Призрак уже доказал, что знает обо мне больше, чем я когда-либо рассказывала или делала достоянием общественности. Не я же дала ему свой номер и попросила написать мне.

— Поняла.

Охранник отпирает дверь, и я, собравшись с духом, вхожу в комнату для допросов. Свет режет глаза — слишком яркий для той тьмы, с которой мне предстоит столкнуться. Призрак уже сидит за стеклом, прикованный цепями к столу; его белые волосы светятся под люминесцентными лампами, словно окутывая его мягким сиянием. Это придает ему почти неземной вид, но он не призрак.

Всего лишь человек, который умудряется терзать меня своими словами.

Наши взгляды встречаются, когда я сажусь. Его карие глаза искрятся весельем. И эта улыбка… Она снова присутствует на его лице, изгибает уголки рта, будто он знает какой-то темный секрет.

Я спешу заговорить первой, стремясь взять разговор под контроль.

— Почему ты уже здесь, раньше меня? В прошлый раз меня привели сюда первой.

Призрак медленно кивает, и его улыбка становится чуть шире.

— Очень наблюдательно, доктор Эндрюс. Видишь ли, кое-что здесь изменилось. Особенно после инцидента.

Я приподнимаю бровь.

— Инцидента?

В его глазах вспыхивает знакомый блеск, который говорит о том, что он наслаждается каждой секундой. Он слегка откидывается назад, позволяя цепям на запястьях тихо звякнуть о металлический стол. Я стараюсь не отвлекаться на то, как под оранжевой тканью напрягаются мышцы его широкой груди.

— Заключенный, сидевший ближе всего к этой комнате. Его постигла печальная участь. По официальной версии — самоубийство. Говорят, зрелище было жуткое.

Мое тело напрягается, и я делаю глубокий вдох, чтобы расслабить мышцы.

— Ты имеешь к этому какое-нибудь отношение?

Он тихо посмеивается.

— Серьезное обвинение, доктор Эндрюс. Разве я похож на человека, который станет марать руки?

Я киваю.

— Да, похож.

— Тогда ты права. — Он кладет локти на стол. Его глаза блестят извращенным весельем, а улыбка так и не сходит с губ. — Возможно, я сказал ему пару тщательно подобранных слов, напомнил о… неприятных истинах. Иногда, когда смотришь на себя слишком пристально, тебе не нравится то, что ты видишь. — Он наклоняет голову, не отводя от меня взгляда, и продолжает: — Поразительно, на что способен человеческий разум, стоит лишь подтолкнуть его в нужном направлении. Не находишь?

У меня сводит желудок. Ему и не нужно было прикасаться к тому заключенному. Призрак умеет сеять в чужих головах семена — такие, что прорастают во что-то куда более опасное.