Я упираюсь ладонями в его грудь, собираясь оттолкнуть, но замираю. А потом мои пальцы сами хватают его рубашку, предавая меня, цепляясь за него как за единственную точку опоры.

Когда его язык скользит по линии моих губ, у меня вырывается тихий вздох. Он тут же пользуется этим, углубляя поцелуй, подчиняя мой язык своему. Будто он запоминает мой вкус, мою реакцию на него.

Это слишком необузданно, но я не могу остановиться. Голова сама склоняется, предоставляя ему лучший доступ, и Призрак пользуется этим — его зубы скользят по моей нижней губе, прежде чем он втягивает её в рот. Пьянящий контраст боли и удовольствия вызывает дрожь во мне, и я ненавижу то, как сильно хочу большего.

Он отстраняется, наше дыхание смешивается, его губы касаются моих, пока он говорит.

— На вкус ты как чертова лгунья, Женева.

Я не успеваю ответить — он снова целует меня, но теперь иначе: медленнее, глубже, его губы мягче, но не менее требовательные. Этот резкий переход сбивает с толку, будто он больше не наказывает меня, а соблазняет.

Его рука скользит с моей талии к пояснице, притягивая ближе, пока между нами не остается ни миллиметра. Пальцы распластываются вдоль спины, удерживая меня на месте, а его губы двигаются с точностью, от которой у меня перехватывает дыхание. Он крадет моё желание, чтобы подпитывать своё.

Когда Призрак наконец отрывается от моих губ, его дыхание сбивчивое, лоб упирается в мой.

— Ты это чувствуешь, — бормочет он хриплым, пронизанным эмоциями голосом. — Я могу сказать по тому, как ты целуешь меня. Не отрицай.

Я закрываю глаза. Грудь тяжело вздымается, губы покалывает от обжигающей силы его поцелуя. Его руки всё еще на мне — удерживают, не дают отступить. В этот момент всё, что я чувствую, — это притяжение, неоспоримую связь, которая пугает меня больше, чем когда-либо могли его прикосновения.

— Скажи это, — шепчет он. — Просто скажи, черт возьми.

Я не могу сдаться ему, как он хочет. Цена слишком высока — отдать себя целиком и остаться без единой защиты. Слова есть, но они застревают, упираясь в страх, который я годами использовала как щит.

Я слабо качаю головой, мои руки дрожат у него на груди. В его глазах вспыхивает что-то опасное, и я резко отшатываюсь. Впервые я боюсь, что он причинит мне физическую боль.

Так почему же моя киска сжимается при этой мысли?

Я пытаюсь отстраниться, но Призрак не позволяет. Вместо этого он поднимает мой подбородок, заставляя встретиться с его взглядом.

— Ты думаешь, что знаешь, что такое манипуляция, — говорит он, отчеканивая каждое слово. — Но это не так. Ты узнаешь после этой ночи. На колени, доктор Эндрюс.

Приказ звучит жестко и безапелляционно. В его голосе сквозит эмоция, которую я не могу распознать. Что-то нечеловеческое.

Я качаю головой.

— Ты совсем спятил.

Он тихо смеется.

— Психопат, помнишь?

Призрак хватает меня за горло и надавливает, вынуждая опуститься на колени. Платье оседает вокруг меня, шелк холодный и скользкий на разгоряченной коже. Он возвышается надо мной, его тень накрывает всё вокруг, поглощая пространство. Лицо непроницаемо, но в глазах вспыхивает опасный блеск, его намерение очевидно.

Это наказание. Урок.

Он расстегивает штаны и высвобождает член, толстый ствол пружинит, вырываясь наружу. Мои глаза расширяются, и я дрожу от предвкушения, не в силах оторвать взгляд.

Призрак гладит свой член, движения медленные и размеренные. Я смотрю, завороженная, как он дрочит себе, ладонь скользит вверх и вниз по длине. Я ёрзаю на коленях, пытаясь избавиться от боли между бедер.

Свободной рукой он хватает меня за подбородок, крепко сжимая.

— Открой рот.

Когда я не подчиняюсь сразу, он сильнее сдавливает челюсть. Я поддаюсь, губы размыкаются, и он прижимает головку к моему языку. Затем проводит ею взад-вперед, поддразнивая меня.

— Возьми его, — Призрак стонет низко и гортанно.

Я наклоняюсь вперед, принимая всю длину в рот. Он отпускает мою челюсть и запускает руку мне в волосы, сжимая затылок. Я чувствую, как он пульсирует на языке, ощущение посылает дрожь по мне.

— Хорошая девочка, — бормочет он. — А теперь — соси.

Его член тяжелый и толстый у меня во рту. Я чувствую на языке солоноватый вкус, втягиваю щеки и начинаю сосать сильнее. Он низко стонет в горле, его пальцы сжимаются в моих волосах.

— Господи блядь, какой же у тебя умелый язычок, — говорит он напряженным голосом.

Я стону, вибрация отдается по всему члену, и он вздрагивает, двигая бедрами.

— Черт, — выдыхает он сквозь зубы. — Вот так. Не вздумай, блядь, останавливаться.

Я и не останавливаюсь, лишь продолжаю двигать головой вверх и вниз по всей длине. Его рука всё так же сжата в моих волосах, он направляет меня, контролируя. Давление нарастает, член пульсирует, всё его тело напряжено. Мой собственный оргазм уже близко.

А Призрак даже не прикасается ко мне.

— Посмотри на меня, — шепчет он хрипло. Наши глаза встречаются, и жар в его взгляде заставляет меня дрожать. — Я смою ложь с твоего прелестного ротика своей спермой. Тогда ты признаешь правду.

Хватка Призрака усиливается, его пальцы впиваются в кожу головы, и боль только обостряет нарастающее удовольствие внутри меня. Он запрокидывает голову, из его горла вырывается гортанный рык.

— Блядь, да.

Его бедра дергаются, и он кончает мне в рот, член пульсирует с каждым разрядом спермы. Я проглатываю, принимая всё, что он может дать. Он тяжело дышит, пульс колотится, лицо искажено удовольствием.

Призрак представляет собой самое красивое зрелище, которые я когда-либо видела.

Картина того, как он полностью теряет себя в экстазе, вызывает мой собственный оргазм. Тело вздрагивает, я впиваюсь ногтями в бедра, чтобы не схватить Призрака и не выдать, как мне сейчас нужно, чтобы он меня трахнул.

Когда дыхание наконец выравнивается, я поднимаю взгляд. Призрак смотрит на меня сверху вниз, выражение его лица непроницаемо. Щеки заливает жар. Он понял, что я кончила, пока сосала ему?

Он вынимает член из моего рта, сопровождая действие резким стоном. Его рука соскальзывает с моего затылка, и я, обессиленная и ошеломленная, прислоняюсь к его бедру, пока он застегивает брюки.

Призрак обхватывает мою щеку, поглаживая большим пальцем разгоряченную кожу.

— Посмотри на себя, — мурлычет он темным, низким голосом. — Рассыпалась, а я тебя даже не трахнул. Вот почему я одержим тобой с того дня на кладбище. Вот почему я чувствую то, что не должно быть возможным.

Я моргаю, глядя на Призрака.

— Кладбище?

Его губы изгибаются в хищной усмешке, но глаза горят чем-то более глубоким.

— Думаешь, я не знаю, что произошло год назад? — он снова проводит большим пальцем по моей щеке; прикосновение одновременно успокаивает и сводит с ума. — Думаешь, меня там не было — когда ты сходила с ума самым великолепным образом из всех, что я когда-либо видел?

У меня перехватывает дыхание, грудь сжимается, когда смысл его слов доходит до меня.

— Ты… ты видел это?

Он тихо усмехается.

— Видел? Женева, я это чувствовал. — Его взгляд темнеет, жар в глазах почти обжигает. — Ты была воплощенным хаосом. Размахивала битой так, словно пыталась уничтожить весь мир. И на мгновение я решил, что у тебя получится.

Я качаю головой, воспоминание накрывает меня волной. Разбитое стекло. Расщепленное дерево. Грубая, нефильтрованная ярость, которая поглотила меня в тот день.

— Я горевала, — шепчу. — Я была сама не своя.

— О, ты была как раз самой собой. Ты не пряталась за маской. Не была собранной доктор Эндрюс — той, у которой всегда есть ответы. Ты была настоящей. И это была самая, блядь, красивая вещь, которую я когда-либо видел. Совершенство в человеческой форме.