А не о тех редких сбоях, которые его очеловечивают.

Я набираю еще одну строку и читаю вслух:

— Психопаты процветают в среде, где можно эксплуатировать слабость. Они приспосабливаются, манипулируют и контролируют с пугающей точностью.

Мой взгляд скользит к бокалу, темно-красная жидкость улавливает мягкий свет. Алкоголь не помогает. Если уж на то пошло, он лишь размывает всё еще сильнее.

Повернув голову, я окидываю взглядом разбросанные вокруг записи: листы раскиданы по кровати, как опавшие листья. Цитаты из прошлых лекций. Клинические термины. Тщательно сформулированные описания, лишающие субъекта человечности, и оставляющие лишь головоломку, которую нужно решить.

Я беру один из листов и пробегаю глазами по выделенной строке: «Психопатия — это отсутствие связи, неспособность формировать подлинные узы с другими».

В груди поднимается раздражение, и я бросаю лист обратно в кучу. Ни эти записи, ни мои наблюдения не объясняют поведение Призрака. Досье не говорит, почему он меня спас, почему позволил увидеть себя так, как не позволял никому. И уж точно не объясняет, почему я позволила ему прикоснуться ко мне.

Я прижимаю ладони к бедрам, возвращая себя в реальность, но воспоминание о его прикосновении продолжает прокручиваться в уме. То, как он произнес моё имя, словно оно что-то значило для него. Словно я значила всё.

Но ведь это ложь, верно?

Вот только тот взгляд что-то во мне разрушил. Призрак больше не простой ответ. Он — вопрос, который я не могу перестать задавать.

Я снова тянусь к бокалу, делаю большой глоток и ставлю его обратно. Годами я убеждала себя, что смогу сохранять контроль, что смогу ориентироваться в темноте, не позволяя ей коснуться меня. Но теперь я уже не так уверена.

Курсор мигает, побуждая продолжать, но я не могу. Пока нет. Поэтому аккуратно закрываю ноутбук и откидываю голову на подушки. Вино гудит в венах, предлагая ложное чувство спокойствия, но правда кипит прямо под поверхностью.

Призрак не просто центральная тема доклада. Он — центр моего внимания.

Я закрываю глаза, позволяя тишине комнаты укутать меня, словно кокон, но она не приносит ожидаемого покоя. Вместо этого приходит воспоминание. Тот день. Момент в комнате для допросов, когда граница между нами растворилась окончательно.

Его руки на мне. Не манипулятивные и не отстраненные — интимные, присваивающие. Его голос — низкий и хриплый, властный, но пронизанный чем-то более глубоким. То, как целеустремленно двигались его пальцы, вызывая ощущения, которых я никогда не испытывала.

Я резко вдыхаю, бедра непроизвольно сжимаются, когда воспоминание вспыхивает, как пламя, которое невозможно погасить. Его взгляд в отражении стекла, когда он стоял позади и наблюдал за мной. Да, в тот момент он излучал власть. Но не только её. Была также и уязвимость, отражавшая мою собственную, разделяемое понимание.

Я не должна об этом думать. О нем. О том, как моё тело предало меня, как я уступила чему-то, чего до сих пор до конца не понимаю.

Я открываю глаза и смотрю в потолок, стараясь заставить воспоминание исчезнуть, но оно не уходит. Задерживается, дразнит, возвращая меня в ту комнату, к тому, как его прикосновение прожигало каждый слой профессионализма, за которым я когда-либо пряталась. К тому, как его губы коснулись моего уха, когда он шептал слова, от которых меня трясло.

Дыхание сбивается, пульс ускоряется. Я говорю себе, что это всего лишь вино, поздний час и усталость дня, накрывшая разом. Но я знаю, что это ложь. Это он. Всегда он.

Призрак уже не просто в моих мыслях… теперь он и в моём теле. Искушение, от которого не получается избавиться, сколько бы я ни пыталась его рационализировать или оттолкнуть. И как бы сильно мне ни хотелось злиться на него за это, я не могу.

Виновата я сама. Потому что знала, во что ввязывалась.

Я сжимаю край одеяла, костяшки пальцев белеют, мысль прокрадывается в мой разум, непрошеная, но настойчивая. Я представляю, что он сейчас здесь. Его руки вместо моих. Его голос вместо тишины.

Пульс грохочет в ушах, каждый удар — предательство того контроля, за который я так отчаянно держалась. Я сжимаю бедра, слабая попытка заглушить нарастающую боль, но становится только хуже. Память о его прикосновении задерживается, как сам призрак — невидимая, навязчивая, — оставляя меня дрожать под тяжестью того, чего я не должна хотеть.

Желание поднимается, настойчивое, увлекая меня всё глубже в фантазию, дразня тем, каково было бы полностью сдаться, отпустить себя. Позволить ему взять то, что он уже присвоил в моих мыслях.

Мои губы приоткрываются, и с них срывается вздох, когда я представляю его здесь — как он смотрит на меня, шепчет моё имя, словно молитву. Я скольжу рукой под длинную футболку, к изгибу бедер, туда, где следы желания уже пропитали трусики.

Я вздрагиваю от первого касания пальцев — ощущение одновременно приносит облегчение и мучает. Этого мало.

Этого всегда будет мало.

С разочарованным стоном я отодвигаю ткань в сторону, подставляя себя холодному ночному воздуху. Кожа покрывается мурашками, по телу проходит дрожь, когда я обвожу клитор — медленно, но целенаправленно. С нуждой.

Мои глаза закрываются, разум заполняет пробелы в реальности. Его руки. Его прикосновения.

— Боже, ты прекрасна, — выдыхает его голос, мягкий и благоговейный. — Покажи мне, как ты прикасаешься к себе.

Я ввожу два пальца внутрь, вдавливая их глубже, представляя, что это он. Что это его пальцы сгибаются и двигаются, подталкивая меня к разрядке.

— Блядь, Женева, — бормочет он. — Ты такая тугая. Такая чертовски мокрая для меня.

— Да. О, Боже, да.

Его рука накрывает мою, направляя меня, подстегивая. Хватка сильная, уверенная, движения безжалостные — он растягивает удовольствие до почти невыносимого предела. Я выгибаюсь, трусь о его ладонь, отчаянно нуждаясь в оргазме.

— Кончи для меня, — требует он хриплым от похоти голосом. — Я хочу услышать, как ты кричишь.

И я кричу.

Его имя вырывается с губ, отражается от стен комнаты, когда оргазм накрывает меня, прокатываясь волной, оставляя дрожащей и опустошенной. Дыхание сбивается и звучит слишком громко в тишине.

Когда последние всплески удовольствия сходят на нет, подступает стыд. Но прежде чем он успевает закрепиться, его смывает другое… гнев.

Как он смеет заставлять меня хотеть его? Как он смеет вторгаться в мои мысли, мои сны, мои желания? Как он смеет оставлять меня такой?

Жаждущей.

Неутолимой.

Одержимой.

— Пошел ты, Призрак, за то, что заставляешь меня хотеть тебя, — говорю я хриплым дрожащим голосом; звук разрезает гнетущую тишину комнаты. Это приятно — выплеснуть всё наружу, дать волю эмоциям, терзающим мою грудь, так что я продолжаю, слова вырываются, как яд, который нужно извергнуть. — Пошел ты за то, что вызываешь эти чувства во мне. За то, что вынуждаешь сомневаться во всем, что я о себе знала — о контроле, о границах. И больше всего — пошел ты за то, что оставил меня разбираться с этим… с этой одержимостью тобой.

Эхо моего голоса зависает в воздухе, и на мгновение мне кажется, будто я вернула себе крошечную частицу себя, вырвалась из его хватки. Я мысленно хвалю себя за то, насколько это было очищающе.

— Если так, тогда иди и трахни меня.

Слова скользят в темноте — низкие, бесстрастные, пропитанные насмешкой. Я резко приподнимаюсь, сердце колотится, пока я оглядываю комнату. Тени тянутся по стенам, свет уличных фонарей за окном почти не освещает углы моей спальни.

— Призрак? — тихо шепчу я, голос дрожит.

Ответа нет. Только звук моего сбившегося дыхания и гул города за окном. Руки дрожат, когда я опускаю футболку, продолжая всматриваться, выискивая хоть какой-то признак его присутствия.

Ничего не обнаружив, я выдыхаю. Это всего лишь воображение. Отчаянная попытка моего разума сделать его реальным.

— Привет, Док.