Ранее тем вечером…

Две недели.

Четырнадцать чертовых дней прошло с тех пор, как я видел её в последний раз, с тех пор, как прикоснулся к ней, заставил её развалиться на части в комнате для допросов, пока мир снаружи пылал от насилия.

Моя Женева.

Я смотрю на треснувший экран контрабандного телефона. Сейчас он — единственный, что связывает меня с этой женщиной.

Её лицо.

Её голос.

Её тело.

Всё в ней дразнит меня. Искушает. Сводит с ума.

Она не писала. Не звонила. Даже чтобы оскорбить. Рука дрожит, когда ярость и тоска сплетаются во что-то, что я больше могу сдерживать.

Если я и не был безумным прежде, то теперь определенно сошел с ума от желания к ней.

Но я не единственный, кто страдает. Женева проходит терапию из-за меня, что я нахожу забавным. Я знаю почему. Это потому, что я проник в её голову, а она пытается вырвать меня оттуда. Изгнать, словно призрака, которым я являюсь.

Мои пальцы зависают над экраном, над сообщением, которое я набирал и стирал сотню раз. Я мог бы отправить его прямо сейчас. Всего одно сообщение — напоминание о том, как это ощущалось.

Как ощущались мы.

Но я не отправляю. Потому что тогда она поймет, какую власть имеет надо мной. Полное и тотальное доминирование.

Хотя, возможно, я уже выдал ей свою уязвимость. Когда признался, что мысль о её потере пугает меня. Когда сказал, что не знаю, что буду делать без неё. Это был момент слабости, вызванный её капитуляцией.

Я прислоняюсь спиной к стене. Холодный бетон ничуть не гасит жар, который прожигает меня изнутри. Пальцы дергаются от желания что-нибудь разбить. Или прикоснуться к ней.

Я вспоминаю, как она выглядела в тот день в комнате для допросов. Прокручиваю это в голове каждую минуту бодрствования. Припухшие губы, сбившееся дыхание, широко раскрытые глаза — с тем, чего я никогда раньше не видел. Это был не страх. Это было желание.

И оно было настоящим.

— Две недели, — бормочу себе под нос. Слова эхом отражаются в тесной камере, отскакивая от стен, как насмешка. Четырнадцать дней без неё — и мне кажется, что я умираю. Она в каждой мысли, в каждом вдохе, в каждом гребаном моменте моего существования.

Я снова разблокирую телефон, проверяя камеры в её квартире. Грудь сжимается, когда я вижу её, и на долю секунды мне хочется швырнуть телефон о стену. Вместо этого я увеличиваю изображение, вглядываюсь в её лицо, пытаясь разглядеть что-то под поверхностью. Трещину в фасаде.

Мой отпечаток.

Она хорошо это скрывает. Но я всё равно вижу напряжение в её плечах, тени под глазами. Она разваливается так же, как и я. Вот почему она убегает.

Но она не сбежит далеко.

Я не позволю.

Через час я стою перед дверью её квартиры — в кепке, с ножом в кармане и отмычками в руке.

Мой пульс учащается от возбуждения, адреналин наполняет вены. Предвкушение почти невыносимо. Требуется каждая капля самоконтроля, чтобы не выломать дверь и не трахнуть её до полного подчинения.

Нет, всё нужно сделать правильно. Идеально.

Замок тихо щелкает, и я скольжу внутрь — темнота проглатывает меня целиком. В квартире тихо, воздух тяжелый и неподвижный. Я двигаюсь бесшумно, знакомое пространство обостряет мои чувства.

Я провел здесь так много времени. В её жизни. В её голове.

Я крадусь по коридору и замираю у её спальни. Дверь приоткрыта, изнутри льется свет. Женева сидит на кровати с бокалом вина в руке, уставившись в экран компьютера так, словно хочет убить его. Я почти смеюсь. Она такая очаровательная, когда злится.

Когда Женева ерзает на кровати, я прячусь в ванной в коридоре и жду, пока она пройдет мимо. Так и происходит — она направляется на кухню, предположительно, чтобы долить вина. Оставляя спальню пустой.

Я проскальзываю внутрь, сердце бешено колотится, когда я вступаю в её личное пространство. Давненько я здесь не был. Быстрый взгляд подтверждает, что всё на месте. Смятая постель, стопка книг, ноутбук и плюшевый слон, который так много для неё значит.

Я подхожу к прикроватной тумбочке и тянусь, чтобы провести пальцами по мягкому меху. Есть что-то в том, как она сжимает его во сне, словно ребенок, прижимающий к себе игрушку для спокойствия. Это странно трогательно, особенно для такой сильной женщины, как она.

Я слышу тихие шаги и мгновенно ныряю в шкаф, оставляя дверь приоткрытой, чтобы наблюдать.

Через мгновение она возвращается — бокал снова полный, взгляд прикован к экрану компьютера. Она меня не замечает. Пока.

Её низкий голос разрезает воздух, и у меня мгновенно встает. Теория Павлова в действии: Женева натренировала мой член.

— Психопатия — это состояние, определяемое контролем, — произносит она.

Я улыбаюсь, наблюдая за ней из тени, пока её голос заполняет комнату. То, как Женева говорит — четко, сдержанно, с этой чертовой властной уверенностью — разгоняет мой пульс. Вино в бокале слегка покачивается в её руке — едва заметный, но красноречивый признак того, что она не так собрана, как хочет казаться.

— Психопаты процветают в среде, где можно эксплуатировать слабость. Они приспосабливаются, манипулируют и контролируют с пугающей точностью.

Говори со мной грязно.

Женева замирает, губы сжимаются в тонкую линию. Пауза тянется, затем она выдыхает, делает щедрый глоток и ставит бокал на прикроватную тумбу.

Она рассеянно проводит пальцами по кромке ноутбука, и я замечаю едва уловимую перемену в её позе. То, как её плечи расслабляются. Как она сжимает бедра.

Она больше не думает о докладе.

Моя ухмылка гаснет, уступая месту чему-то более темному. Я наклоняюсь вперед; щели в дверце шкафа как раз достаточно, чтобы я мог уловить румянец, ползущий по её шее.

Ох, Док. О чем ты сейчас думаешь?

Она откидывает голову назад, на секунду закрывая глаза. Я замечаю, как меняется её дыхание, становится медленнее, тяжелее. Она вцепляется в одеяло, и с её губ срывается стон, полный сексуального напряжения.

Жар разливается внизу живота, и мой член болезненно напрягается. Я знаю, что происходит у неё в голове. Это написано на её лице.

Она думает обо мне.

По крайней мере, лучше бы ей, блядь, думать именно обо мне.

Женева сдвигается, опуская руку к своей киске, и я сдерживаю стон. Дрожь удовольствия пробегает по ней, и я ловлю мягкий звук, едва слышный вздох, от которого кровь ревет в ушах.

Да, Женева. Продолжай. Не смей, блядь, останавливаться.

Этот момент слишком хорош, чтобы его прерывать. Смотреть на неё вот так, видеть, как она поддается желанию, — почти так же опьяняюще, как касаться её.

— Да, — громко стонет она. — О, Боже, да.

Она выгибается, погружаясь всё глубже в экстаз. Моё собственное желание кончить становится почти невыносимым. Поэтому я бью себя по члену. Немного помогает.

— Призрак.

Я застываю, когда звук моего имени срывается с её губ — грубый, неконтролируемый. Это как плеснуть бензин в уже бушующее пламя; мне приходится вцепиться в края дверцы шкафа, чтобы не вырваться наружу и не закончить то, что она начала.

Женева даже не осознает, что она делает со мной. Каждый тихий стон заставляет меня балансировать на грани. Моё дыхание прерывистое, кулаки болят от того, как сильно я сжимаю дверной косяк. Я прикусываю щеку изнутри достаточно сильно, чтобы почувствовать вкус крови, — что угодно, чтобы сдержаться. Чтобы остановить себя от потери гребаного рассудка и не превратиться в абсолютного дикаря.

Женева обессиленно падает на кровать, грудь вздымается, когда по телу прокатываются отголоски пережитого. Она выглядит разбитой — и это прекрасно. Её волосы разметались по подушке, кожа раскраснелась, а ноги всё еще дрожат. Но добивает меня её лицо. Мягкое, мечтательное выражение, улыбка, играющая на губах.

Это слишком.