— Вы уверены, что с Вами всё в порядке, доктор Эндрюс? — спрашивает Барлоу после долгой паузы, теперь тише. — Тот заключенный Вас не тронул?

— Нет, — отвечаю я слишком быстро. — Я просто… неважно. Всё в порядке.

Он не выглядит убежденным, но кивает.

— Этот тип опасен. Не дайте ему себя разубедить.

Опасен.

Охранник произносит это как предупреждение, как угрозу, от которой мне следует защищаться. И пока это слово гулко отзывается в голове, мне остается только усмехнуться про себя. Призрак опасен совсем не в том смысле, который вкладывает Барлоу.

Он не станет ранить меня словами — он соблазнит ими.

Он не станет использовать силу, чтобы подавлять меня, — он направит.

Он не причинит мне боль своими руками — он использует их, чтобы доставить удовольствие.

Память о его прикосновениях, о его губах, о том, какие чувства он пробудил… она выжжена во мне, от неё невозможно отмахнуться. Вот в чем настоящая опасность. Не из-за того, что он сделал или на что способен, а из-за того, как легко он превратил меня в женщину, которая рискнула всем.

Лишь ради одного глотка хаоса, который он предложил.

В кабинете тихо, если не считать тиканья часов на дальней стене. Этот звук в моей голове превращается в отсчет бомбы.

Я сижу на краю кожаного кресла — из тех, что должны располагать к разговору, но на деле слишком жесткие, чтобы в них по-настоящему расслабиться. Напротив меня терпеливо ждет доктор Линтон, ручка зависла над блокнотом. Она не подгоняет, не давит. Клинический психолог просто ждет, и её спокойное, выжидающее выражение лица лишь сильнее мешает мне увиливать от причины, по которой я здесь.

Я делаю глубокий вдох, теребя край рукава.

— Мне нужно поговорить об одной… ситуации, — начинаю я, голос ровный, но тонкий. — Гипотетической.

Её бровь слегка приподнимается, но она не комментирует. Лишь коротко кивает, побуждая меня продолжать.

— Представим, что у профессионала развились сложные чувства, — говорю осторожно, подбирая каждое слово так, будто иду по минному полю. Что, в общем-то, правда: мне совсем не хочется подорвать собственную карьеру. — По отношению к одному из пациентов. — Я чуть не задыхаюсь на последнем слове.

Доктор Линтон внешне никак не реагирует, но дает понять легким кивком, что слушает.

— «Сложные чувства», — мягко повторяет она. — Можете уточнить?

Я медленно выдыхаю, опуская взгляд на свои руки.

— Этот человек опасен. Из тех, кто живет манипуляциями и контролем. Но у него есть и другая сторона. Та, что кажется… настоящей.

Она снова кивает, ручка тихо постукивает по блокноту.

— И этого профессионала… Вас… тянет к субъекту из-за его «настоящей» стороны?

Я бросаю на неё выразительный взгляд.

— Я же сказала, что это гипотетически.

— Разумеется, — спокойно отвечает она. — Значит, этот гипотетический профессионал испытывает влечение к субъекту, несмотря на его опасную природу. Или, возможно, именно из-за неё?

Я тяжело сглатываю, стараясь не думать о том, насколько её слова опасно близки к истине.

— Всё не так просто. Этот пациент — не просто опасен. Он умен, обладает защитными инстинктами и способен на вещи, которые другим даже в голову не пришли бы.

Ручка доктора Линтон замирает, её взгляд становится сосредоточенным.

— Защитными инстинктами. В каком смысле?

Я неловко ёрзаю, и в памяти вспыхивает образ: руки Призрака на горле Лобо.

— Он спас кое-кого, — тихо признаюсь я. — Это было жестоко, да, но необходимо.

— И этот профессионал испытывает внутренний конфликт из-за самого акта насилия? Или потому, что он меняет её представление о субъекте?

Горло сжимается, я отвожу взгляд, выдавая себя.

— И то и другое, — шепчу. — От неё требуется беспристрастность, объективность. Но это… это что-то изменило. Стерло границы.

Впервые спокойствие на лице доктора Линтон дает трещину.

— Похоже, этот профессионал несет в себе немало вины.

Живот сводит, и мне приходится сдерживаться, чтобы не встать и уйти. Таких, как она — как я, — учат считывать людей через язык тела, видеть то, что они не произносят вслух. Поэтому я знаю, что она читает меня, как открытую книгу, и ненавижу это. Но как иначе мне получить помощь?

— Гипотетически, — говорю я резче, чем собиралась. — Этот профессионал понимает, насколько это неправильно. Она знает о рисках.

— И всё же, — мягко подталкивает доктор, — она здесь. Рассказывает об этом. Почему?

Я отвечаю не сразу, мои пальцы сжимают ткань рукава. Комната словно сжимается, воздух густеет, когда я заставляю себя поднять взгляд и встретиться с её глазами.

— Потому что она не знает, как перестать это чувствовать. И она в ужасе от того, что это значит.

Доктор Линтон ничего не записывает. Она просто смотрит на меня, её выражение остается спокойным и доброжелательным.

— Признание проблемы — это первый шаг. Что Вы сделаете дальше… вот где начинается настоящая работа.

Я киваю, откидываясь на спинку кресла. Что мне делать с этим чувством? Будто я знаю ответ.

— Это не просто любопытство или интерес. Чувство глубже. И именно это пугает больше всего.

— Насколько глубже?

Я опускаю взгляд на руки, замечая, как пальцы переплетаются, словно пытаются выдавить из меня слова.

— Это… связь. Такая связь, которую она избегала всю свою жизнь. Та, что делает её уязвимой.

Доктор Линтон медленно кивает.

— И эта связь… Субъект отвечает взаимностью?

— Да, — говорю я, мой голос срывается. — По крайней мере, так кажется. Но невозможно понять, реально это или просто манипуляция.

— Что является признаком опасности таких, как он. Способность размывать границы, заставлять сомневаться в том, что реально, а что — нет.

Я киваю.

— Именно. Вот что всё так усложняет. Потому что даже если это манипуляция, в определенные моменты она не ощущается таковой.

— И что Вы при этом испытываете? От самой возможности, что чувства могут быть настоящими… или что могут и не быть?

— Это пытка, — признаюсь, слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. — Если они настоящие, значит, под угрозой всё, над чем я работала. А если нет — значит, я позволила разыграть себя. В любом случае я проигрываю.

Доктор Линтон откладывает ручку и складывает руки на коленях.

— Это тяжелое бремя. Но мне кажется, часть давления возникает из-за того, что Вы пытаетесь разобраться во всём в одиночку. Изоляция усиливает растерянность, Женева.

Звук моего имени заставляет меня вздрогнуть. Оно ощущается слишком личным, даже при том, что я понимаю: это всего лишь её способ удержать меня в разговоре.

— И что Вы предлагаете? — спрашиваю. — Чтобы я кому-то рассказала? Призналась во всём и наблюдала, как годы работы сгорают дотла? Моя карьера — это моя идентичность. Это было бы равносильно самоубийству.

Её выражение лица остается спокойным.

— Нет. Но, возможно, дело не в признании кому-то другому. Возможно, сначала нужно быть честной с самой собой. Относительно того, что Вы чувствуете, чего хотите и какие границы готовы отстаивать.

Я горько усмехаюсь, качая головой.

— Границы. Они уже сломаны.

Она не реагирует на мою попытку уйти от ответа, её взгляд непоколебим.

— Тогда, возможно, дело в том, чтобы решить, какие куски Вы хотите подобрать, а какие готовы оставить позади.

Простота её слов ранит глубже, чем я ожидала. Я откидываюсь назад, прижимая руки к коленям, чтобы удержаться. Я не отвечаю, потому что у меня нет ответа.

Доктор Линтон снова позволяет тишине задержаться, давая мне время осмыслить сказанное. Наконец она заговаривает, и голос звучит мягче, чем раньше.

— Нормально чувствовать внутренний конфликт, Женева. Нормально не иметь ответов прямо сейчас. Но ненормально — нести этот груз в одиночку, пока он не сломает Вас.