Женева — бывшая девушка, уступает место доктору Эндрюс — эксперту.

— Свеча символична. Засунув её в рот Мэйсону, убийца лишил его голоса в последние минуты жизни. При этом размер свечи позволял слышать приглушенные крики, чтобы убийца мог ими наслаждаться. А зажигание свечи… — Я делаю паузу, мельком взглянув на Брукса. — Зажигание указывает на уровень садизма. Убийца хотел, чтобы воск капал, медленно обжигая рот и горло до самой смерти.

Брукс наблюдает за мной, его выражение нечитаемо, но я продолжаю, мне нужно завершить анализ.

— Это не спонтанное преступление. Всё было методично, почти ритуально. Надпись «Действия имеют последствия», вырезанная на его груди, — это послание.

Я чуть не запинаюсь на словах, не в силах игнорировать, что послание предназначалось не только Мэйсону. Оно было для меня. Весь этот ужасный акт был сделан для меня.

— Убийца считает, что Мэйсон провинился перед ним, — говорю я. — Проступок был серьезным, о чем говорит глубина каждой буквы, вырезанной в коже. Тот, кто это сделал, хотел убедиться, что Мэйсон понимает: его поведение не останется безнаказанным. Вот почему Мейсон был еще жив, когда убийца резал его кожу.

Брукс скрещивает руки на груди, его взгляд неумолим.

— Продолжайте, доктор. Похоже, Вы много об этом думали.

Я игнорирую его провокацию, не отвлекаясь от психологического анализа.

— Такого рода инсценировка рассчитана на то, чтобы вызвать у жертвы ужас и ощущение полной беспомощности. Свеча, вырезанная надпись на теле — всё это преднамеренно. Его не просто хотели убить, хотя смерть была конечной целью. Тот, кто сделал это, хотел сломать Мэйсона, унизить его и заставить замолчать перед смертью.

Я смотрю Бруксу прямо в глаза, мой голос твердый.

— Так что да, детектив, убийство было глубоко личным. Но понимание того, как и почему это произошло, не делает меня виновной.

Брукс изучает меня, поджимая губы.

— Ваши наблюдения могут быть полезны, доктор, но не думайте ни на секунду, что это снимает с Вас подозрения. Возможно, Вы просто хорошо умеете скрывать свои действия.

— Я не убивала его.

Губы детектива кривятся в горькой усмешке.

— Если Вы невиновны, тогда назовите мне подозреваемого.

Мысли мчатся вскачь, и мне приходится изо всех сил удерживать контроль, за который я цеплялась на протяжении всего этого жестокого допроса.

— У меня нет имени. Всё, что я могу Вам дать, — это адрес спортзала. Там есть камеры. Проверьте их.

Детектив Брукс не сводит с меня глаз. Фотографии лежат между нами, разбросанные по столу, как куски головоломки, которую он во что бы то ни стало пытается запихнуть мне в горло. Он постукивает пальцами по столу, его взгляд острый и расчетливый.

— Вы умная женщина, доктор Эндрюс. Вы прекрасно знаете, как себя подать, чтобы избежать подозрений. Большинство людей под таким давлением сломались бы, но не Вы. — Он склоняет голову набок. — У Вас есть подготовка, опыт. Вы знаете, как управлять ситуацией, верно? Как использовать ответы и язык тела, чтобы выглядеть определенным образом?

Его слова рассекают воздух, но я не вздрагиваю. Моя работа — изучать реакции людей и читать язык их тела. Но он прав насчет меня. Это не первый раз, когда я использую свои знания в своих интересах.

Уголки его рта подергиваются, как будто он сдерживается. Он ненавидит это. Ненавидит, что я не сломалась. Но за холодом в его взгляде мелькает уважение. Он понимает, что я не такая, как все, с кем ему приходилось иметь дело.

Как и Призрак, этот мужчина — один из немногих, кто не стал недооценивать меня.

Брукс откидывается на стуле, его плечи опускаются.

— Я видел гениальные умы вроде Вашего раньше. Людей, которые считают себя неприкасаемыми. Которые думают, что могут перехитрить всех вокруг, потому что слишком умны для собственного блага. — Он делает паузу, его глаза впиваются в мои. — Но вот в чем дело, доктор Эндрюс. Гениальные умы? Они допускают ошибки. Рано или поздно. И когда это происходит, я всегда рядом.

Я вскидываю подбородок.

— Я знаю свои права. Либо Вы меня арестовываете, и я требую адвоката, либо я ухожу.

Повисает тишина, густая от невысказанных обвинений. Затем Брукс криво усмехается — сдержанно, зло, с явным раздражением — и медленно поднимается.

— Вы свободны, но не стройте планов на поездки.

Он отступает в сторону и с нарочитой медлительностью открывает дверь, демонстрируя власть.

— И не думайте, что всё кончено. Я буду за Вами следить, доктор Эндрюс. Я всегда ловлю своих убийц.

— Удачи с этим.

Ведь он уже в тюрьме.

Я собираю свои вещи и встаю так спокойно, как только могу, хотя сердце колотится в груди, а ноги предательски дрожат. Не сказав больше ни слова, выхожу из комнаты, оставляя за спиной холодную допросную и фотографии изуродованного тела Мэйсона.

— Призрак, к тебе посетитель.

Я поворачиваю голову и смотрю на охранника, стоящего перед моей камерой.

— Если это не доктор Эндрюс, пусть идет нахер.

День моего заключения стал началом нескончаемого потока писем. В основном их пишут женщины, которые заявляют, что любят меня, что понимают тьму, в которой я живу. Их тянет к запретному, заводит сама мысль о связи с тем, кто совершил невообразимое. Они романтизируют это, зацикливаются; каждая тешит себя фантазиями о том, что именно она станет той, кто спасет меня.

Классическая гибристофилия. Видите? Доктор Эндрюс — не единственная, кто знает умные слова.

Фанатки присылают свои фотографии в дешевом белье, с размазанной помадой и глазами, полными похоти и отчаяния. Они предлагают мне свои тела, свои мысли, иногда даже души — лишь бы получить крупицу внимания, хоть какое-то признание от мужчины, которого, как им кажется, они понимают. Но это не так.

Никто не понимает меня, кроме Женевы.

Она не тешит себя глупыми фантазиями. Она не облачает моё безумие в одежды «непонятого» или «сломленного» героя. Она знает, кто я такой, и боится меня.

Но всё равно возвращается.

Вот в чем разница. Её страх рожден не невежеством и не наивностью. Она понимает, с каким огнем играет — и всё равно подходит достаточно близко, чтобы почувствовать жар.

Потому что Женева сама сделана из огня.

Охранник говорит:

— Это она.

— Ура!

Я встаю и расправляю плечи, быстро разминаясь, прежде чем позволяю ему надеть на меня наручники без всякого сопротивления. Холодный металл щелкает на запястьях, и я вздыхаю. На что только не приходится идти ради Женевы.

Оттягиваю ткань штанов и делаю реверанс.

— Как я выгляжу?

— Заткнись, Призрак.

Мой смех тянется за нами, пока он выводит меня в коридор, и мы начинаем медленное шествие по проходу. Воздух пропитан запахом пота, мускуса и сдерживаемой агрессии. Я смотрю на заключенных, мимо которых мы проходим: кто-то привалился к стене, кто-то спит. Я отмечаю каждое лицо, выискивая что-нибудь полезное. Все они расходный материал, большинство слишком сломаны, чтобы представлять хоть какую-то ценность.

Но затем я замечаю того, кто подходит. Худощавый, большеглазый парень в одной из дальних камер методично расхаживает взад-вперед, его пальцы нервно подрагивают. Он выглядит как человек, застрявший в своей голове, пленник навязчивых мыслей.

О чем ты думаешь, Малыш?

Он не из привычных отморозков. Нет. В нем есть нервная зацикленность — именно то, что нужно для моего плана.

Мы продолжаем идти, шаги охранника гулко отдаются в коридоре. Он молчит и избегает зрительного контакта, вероятно, пытаясь сохранить пульс ровным. Это забавляет меня. Люди вроде него, у кого в руках ключи и власть, отлично понимают, с кем имеют дело.

Наконец, мы подходим к комнате для свиданий. Он толкает дверь, и та открывается с тихим скрипом. Я вхожу внутрь, давая глазам привыкнуть к свету в до боли знакомом помещении.