Это чувство обнажает потребность, вплетенную в саму ткань моей личности. Потребность, которую я годами прятала под слоями контроля и профессионализма. Но сейчас слова Призрака срывают эти слои один за другим. Он всегда так делает — без колебаний вонзается в самые уязвимые места. Без пощады.

Мои родители из-за своей неожиданной гибели так и не смогли дать мне этого ощущения. Я была ребенком, потерянным в хаосе жизни, бесконечно пытавшимся заполнить пустоту, оставшуюся после их смерти. Я росла, убеждая себя, что мне не нужна ничья защита, что я достаточно сильная, чтобы справиться со всем в одиночку. И это правда.

Но Призрак считает меня важной. Незаменимой. Он бы залил мир кровью моих врагов, если бы это означало мою безопасность. Это обещание защиты, пусть и пропитанное насилием, — то, чего мои родители никогда не могли мне дать.

И именно этого я отчаянно хочу.

Осознание накрывает меня с такой силой, что дрожь в ногах усиливается, пока я не оседаю на пол, больше не в силах стоять. Прислонившись спиной к стене, я обхватываю руками колени и опускаю на них подбородок, молясь неизвестному существу, чтобы он услышал меня. Спас от Призрака.

И от самой себя.

Не знаю, сколько времени я сижу там, свернувшись на полу, пока обещание Призрака окутывает меня, наполняя чувством собственной значимости, которое невозможно игнорировать. Это неправильно, и на стольких уровнях испорчено, но в самых тихих уголках моего сознания это ощущается… правильным.

Тем, чего мне всегда не хватало.

Наконец я делаю судорожный вдох и заставляю себя подняться на ноги, покачиваясь, прежде чем обрести равновесие. Тело слабое, истощенное тем, с какой силой он вытаскивает наружу всё скрытое во мне.

До спальни я добираюсь медленно, ноги будто налиты свинцом. Открыв ящик комода, достаю поношенную пижаму, её мягкий хлопок дарит мне подобие комфорта. Переодеваюсь, не задумываясь, движения автоматические, словно знакомая вещь способна хоть немного меня успокоить.

Я бросаю взгляд на окно и отмечаю, как ярко светит солнце сквозь закрытые жалюзи. Еще даже не полдень, но я не представляю, как могла бы с кем-то взаимодействовать, убедительно изображая собранного, уравновешенного человека, которым всегда себя считала. Вместо этого я со вздохом забираюсь под одеяло.

Тело утопает в матрасе, мышцы наконец начинают расслабляться. Я смотрю в потолок, пока взгляд не скользит по комнате и не останавливается на маленьком плюшевом слонике, сидящем на комоде. Его выцветший мех и глазки-бусинки — напоминание о другом времени.

Напоминание о том, что я потеряла.

Поднявшись на ноги, я беру его и прижимаю к груди, борясь со слезами как усталости, так и печали. Затем возвращаюсь к кровати, укладываю его под одеяло и легко сжимаю потертую игрушку.

Волна ностальгии накатывает на меня, когда я вспоминаю, как отец подарил мне слоника, как тепло он улыбался, когда вложил его в мои протянутые руки. Я была тогда совсем ребенком и не понимала окружающий мир, не говоря уже о том, что такое опасность и безопасность, жизнь и смерть.

Мои родители, оба волонтеры, взяли меня с собой в Африку — путешествие, наполненное смыслом и надеждой, даже если я была слишком мала, чтобы осознать его важность. Я помню запах раскаленной солнцем земли, доброту людей, которым они помогали, смех и истории, которыми делились под звездным небом.

В них было столько добра. И всё же, несмотря на всю их сострадательность, они не смогли уберечь меня от судьбы: от своей внезапной смерти и той пустоты, что осталась после них.

— Слоны ничего не забывают, — улыбается отец в моих воспоминаниях. — Так что никогда не забывай, как сильно мы тебя любим.

— Хотела бы я забыть, — шепчу я в пустоту. — Может, тогда было бы не так больно.

По щеке скатывается слеза. Я быстро стираю её, но тут же появляется новая. Я крепче сжимаю плюшевого слоника и зарываюсь лицом в его мех, цепляясь за этот крошечный след их присутствия — до тех пор, пока прошлое и настоящее не сталкиваются.

Пока любовь моих родителей не становится далеким воспоминанием, и всё, что остается — это одержимость Призрака.

Женева — достойный противник.

Прошла уже неделя с тех пор, как она в последний раз приходила ко мне или отвечала на сообщение. Семь дней тишины — и не важно, сколько разных номеров я использую, чтобы с ней связаться, или сколько провокационных сообщений отправляю.

Это чертовски раздражает. Но я уважаю силу её сопротивления.

После того как она прижала меня из-за смерти Мэйсона, я решил, что зашел слишком далеко. Надавил сильнее, чем следовало. Копнул глубже, чем нужно. Но Женева, как бы ни была потрясена, не сломалась.

И всё же пришло время сменить тактику.

Я приподнимаюсь на кровати, услышав приближающиеся шаги. Походка характерная, узнаваемый ритм с легким волочением ноги на каждом третьем шаге. В темпе есть крошечный сбой — такой, который большинство не заметит.

Ах, привилегии гения.

Его зовут Дункан Карр — охранник, который тянет левую ногу. Я отметил это ещё в первый день и отложил в памяти, как и все остальные наблюдения об этом месте и здешних обитателях.

Неровная походка — следствие старой травмы, скорее всего полученной на службе. Карр старается скрывать боль, но каждый раз, когда он переносит вес на эту ногу, кожа вокруг его рта напрягается. Один точно рассчитанный удар — и он рухнет на колени быстрее, чем проститутка, увидевшая доллар.

Большинство людей даже не подозревают, сколько они выдают в самые незначительные, незащищенные моменты своей жизни.

Карр появляется у моей камеры спустя мгновение. Упаковка в его руках резко контрастирует и с брутальностью этого места, и с самим мужчиной, который её держит. Абсолютно белая коробка перевязана бордовой лентой, собранной сверху в пышный, нарочито роскошный бант. Завершает картину кремовая открытка, аккуратно спрятанная под полосками шелка.

— У тебя тут груз, — говорит Карр.

Я одариваю его похотливой ухмылкой.

— О да, еще какой.

— Не такой груз, извращенец.

— Грубо.

Охранник приподнимает коробку.

— Я об этом.

Когда я даже не делаю попытки забрать посылку, Карр хмурится.

— Что в ней вообще? Может, объяснишь?

Я пожимаю плечами, напуская на себя невозмутимый вид.

— Зависит от того… пойдешь ли ты на то, чтобы доставить её для меня?

Карр сжимает коробку сильнее, чем нужно. Лента колышется от движения, и темно-бордовый бант выглядит совершенно абсурдно на фоне холодного металла и мрачного бетона.

Он хмурится.

— Доставить?

— Я не заикался.

— Ты считаешь это смешным? — спрашивает он, в его голосе появляется тонкая нотка нервозности.

— Смешным? — я округляю глаза и одариваю его своим лучшим невинным взглядом. — Вовсе нет, офицер Карр. Я всего лишь пытаюсь понять, насколько простираются твои служебные обязанности. Например, донести мой маленький подарок прямо до адресата? Это уже выходит за рамки служебного долга?

Он переносит вес, и слабое волочение левой ноги снова его выдает.

— Твой адресат должен быть в этой тюрьме, или…

Я вскакиваю на ноги.

— Или что?

Карр отшатывается от моего резкого движения, его глаза расширяются от тревоги. Прежде чем он успевает осознать саму возможность угрозы с моей стороны, я бросаюсь к решетке с такой скоростью, что он с недоверием втягивает воздух. Ладони с глухим хлопком ударяются о металл, когда я вцепляюсь в прутья, и его взгляд устремляется к моим рукам.

Дорогостоящая ошибка.

— Или что? — повторяю, понижая голос. Опасный, он обвивается вокруг него, как удавка.

Когда охранник снова смещает вес, глядя на мои руки, я поднимаю ногу и просовываю её между прутьями. Подошва моего ботинка упирается ему в левую голень — чуть ниже колена, ровно в то место, где затаилась старая травма. Негласная слабость.