— Изучать такого, как Призрак, — говорю я, — не значит прославлять его. Это значит пролить свет на самые извращенные стороны человеческого поведения, понять, как работают такие умы, и, в конечном счете, защитить других от того, чтобы стать жертвой их манипуляций.

Я снова бросаю короткий взгляд на Призрака — лишь на мгновение, но его хватает, чтобы уловить едва заметную перемену. Усмешка исчезла, уступив место чему-то более холодному и расчетливому. По моей спине пробегает озноб.

— Криминальная психология — это не только раскрытие преступлений, — обращаюсь к залу уже с новой, твердой уверенностью. — Это предотвращение. Это справедливость. И это голос для тех, кто больше не может говорить за себя. Но почему, спросите вы, такой, как Призрак, настолько захватывает внимание общества? Почему его история заполняет заголовки газет, его поступки разбирают десятки специалистов, а его имя произносят вполголоса со страхом?

Экран снова меняется. Теперь на нем — хронология предполагаемых преступлений Призрака: резонансные убийства, необъяснимые исчезновения, зашифрованные послания, оставленные на местах преступлений. Каждое преступление выстроено с холодной точностью, каждая деталь рассчитана на максимальный эффект.

— Нас интригуют не только его преступления, — говорю, указывая на экран. — А и его способность оставаться недосягаемым. Призрак не похож на типичного преступника, с которыми мы сталкиваемся в криминальной психологии. Он не действует из отчаяния или безрассудства. Его мотивы не рождаются из импульса или эмоциональной нестабильности. Каждое его движение продумано, методично и, что самое тревожное, целенаправленно. Отличает Призрака — его потребность в контроле. Не только над отдельными людьми, но и над целыми нарративами. Он выстраивает свои действия, как драматург, следя за тем, чтобы каждая деталь истории работала на конечный замысел. А каков этот замысел? Власть. Влияние. Не через грубую силу, а через психологическое доминирование. Он не просто нарушает законы; он ломает людей.

И я — одна из них.

Изображение на экране меняется снова, на этот раз на фотографию места преступления (тактично размытую), но эмоция, которую она вызывает, неоспорима. В центре кадра — оставленная записка, нацарапанная аккуратным почерком: Действия имеют последствия.

— Подобные послания делают Призрака по-настоящему уникальным, — поясняю я. — Он общается не только со своими жертвами, но и с обществом в целом. Он знает, как манипулировать страхом, любопытством и даже восхищением. Его не устраивает оставаться в тени. Он хочет быть увиденным, но исключительно на его условиях.

Я делаю паузу, глубоко вдыхая.

— И именно это отличает его от всех психопатов, которых мы изучали ранее. Его интеллект, адаптивность и мастерское владение психологической манипуляцией выводят его за рамки привычных классификаций. Призрак не просто преступник. Он — феномен.

Экран становится черным, и я с решительным взглядом поворачиваюсь обратно к аудитории.

— Но мы должны быть осторожны и не путать интерес с возвеличиванием. Изучать такого, как Призрак, значит понимать опасность неконтролируемой власти и цену, которую приходится платить, когда предупреждающие сигналы игнорируют слишком долго. Он — наглядный пример того, что происходит, когда сталкиваются гениальность и тьма. Спасибо.

Комната взрывается аплодисментами, хотя они кажутся далекими, приглушенными на фоне моего бешеного сердцебиения. Я отступаю от трибуны, руки дрожат, когда я сжимаю их вместе.

Призрак не двигается. Его взгляд по-прежнему прикован ко мне; усмешка сходит на нет, сменяясь чем-то более серьезным, более опасным. На секунду мне кажется, что он сейчас заговорит, что снова бросит мне вызов, но затем он отступает в тень, исчезая в толпе, будто его здесь никогда и не было.

Аплодисменты постепенно растворяются в общем гуле разговоров, когда я схожу со сцены. В груди всё еще тесно от адреналина. У подножия лестницы меня уже ждет доктор Корбин. Её тонкие каблуки отстукивают по полу, пока она идет мне навстречу. На лице — теплая улыбка, но в ней сквозит та самая деловая срочность, к которой я давно привыкла.

— Женева, — говорит она энергично, но искренне. — Это было потрясающе. Думаю, за последние тридцать минут в зале никто даже не моргнул. Ты полностью покорила их.

— Спасибо, доктор Корбин, — отвечаю, выпуская легкий вздох облегчения. — Я рада, что моя речь нашла отклик. Но я бы не справилась без поддержки факультета.

— Не скромничай, — отмахивается она. — Ты заслужила эти аплодисменты. — Её лицо мрачнеет, и она понижает голос: — Хотя без вмешательства того мужчины вполне можно было обойтись. Кто это вообще был?

Я сохраняю внешнее спокойствие, хотя пульс мгновенно ускоряется при упоминании Призрака.

— Я как раз собиралась задать Вам тот же вопрос, но решила, что раз он здесь, значит, его допустили официально.

Доктор Корбин коротко фыркает и скрещивает руки.

— Если его действительно допустили, у него немало наглости — устраивать такие выходки посреди твоего ключевого выступления. Честно говоря, это оскорбительно. И по отношению к тебе, и по отношению ко всему мероприятию.

— Я справилась, — говорю, отвечая ей успокаивающей улыбкой. — Это не первый раз, когда кто-то пытается перетянуть внимание на себя во время доклада. И, сомневаюсь, что последний.

— И всё же, — бормочет она, оглядывая зал, будто надеется выцепить его взглядом из толпы. — Я поговорю с охраной. Нам ни к чему подобные срывы. Ты заслуживаешь лучшего.

— Спасибо, — отвечаю я искренне, хотя внутри неприятно сжимается. Последнее, что мне сейчас нужно, — чтобы кто-то начал разбираться, кто такой Призрак и почему он здесь. — Что дальше? Полагаю, мне предстоит познакомиться с кем-то из гостей?

Её выражение меняется мгновенно: раздражение исчезает, уступая привычной деловой собранности.

— Да, разумеется. Есть несколько ключевых спонсоров, которые умирают от желания познакомиться с тобой. Начнем с Дэниела Кросса. — Она указывает на стол у сцены, где группа элегантно одетых гостей увлеченно переговаривается между собой.

Я следую за ней, входя в отлаженный ритм рукопожатий, улыбок и тщательно выверенных светских фраз. Дэниел Кросс обаятелен и приветлив, щедро рассыпается в комплиментах моей работе и хвалит за вклад в университет. Луна Хойя не менее увлеченно говорит о том, какое сильное впечатление на неё произвело моё выступление.

Но, переходя от одного знакомства к другому, я никак не могу избавиться от воспоминания об ухмылке Призрака, о его голосе, с пугающей легкостью разрезавшем тишину зала. Его присутствие тянется за мной, как тень — невидимое, но неотступное.

— Женева, — окликает меня доктор Корбин, возвращая в реальность. — Есть еще один человек, с которым я хотела бы тебя познакомить.

Она указывает в сторону бара, где стоит высокий мужчина с бокалом в руке. Идеально сидящий костюм подчеркивает его фигуру, а исходящее от него ощущение власти невозможно не заметить.

— Это Виктор Стэнтон, — понижает голос доктор Корбин. — Один из наших самых влиятельных спонсоров. Думаю, он покажется тебе интересным.

Я встречаю взгляд Стэнтона, когда мы подходим ближе. Он оценивающе смотрит на меня проницательным взглядом. Затем улыбается и протягивает руку.

— Доктор Эндрюс, — уверенно произносит он. — Ваша репутация опережает Вас. Речь была впечатляющей.

— Спасибо, мистер Стэнтон. — Я пожимаю ему руку. Хватка крепкая, от мужчины веет властью. — Ваша поддержка делает такую работу возможной, и я благодарна за это.

— Мне только в удовольствие, — отвечает он голосом, в котором слышится отточенное обаяние. — Ваши наблюдения в области криминальной психологии были по-настоящему захватывающими. Особенно анализ Призрака. — Он отпускает мою руку со сдержанной улыбкой. — Редко встретишь человека, способного свести такую сложность к чему-то настолько увлекательному. У Вас определенно есть дар слова.