На миг я замираю, пытаясь совместить увиденное с реальностью. Его волосы, обычно ослепительно белые, теперь угольно-черные, уложены так, что он выглядит почти заурядным. Шрам, тянущийся по щеке, исчез, на его месте — безупречная кожа, вероятно, результат искусно наложенного грима. Сшитый на заказ костюм ничем не выделяется среди безупречно одетой публики, но ухмылка, играющая на его губах, разрушает иллюзию.

Призрак.

Он не двигается и не реагирует на вспышку узнавания на моём лице. Но не отводит взгляд, и я понимаю, что это не галлюцинация. Он здесь, у всех на виду, провоцирует меня сорваться.

Или продолжить…

Я сжимаю края трибуны, пальцы впиваются в дерево, пока я заставляю себя говорить.

— Психопатов часто неправильно понимают. Их действия просчитаны, эмоции поверхностны, а способность манипулировать — беспрецедентна.

Выражение его лица не меняется, но в глазах появляется знакомый мне блеск. Вызов. Он испытывает меня, подталкивая сохранять самообладание, пока он стоит там, живое противоречие всему, что я говорю.

— Однако, — продолжаю я, ненадолго опуская взгляд на заметки, прежде чем вернуть внимание к залу, — именно способность адаптироваться отличает их от других. Они учатся имитировать человеческую близость, использовать уязвимости так, что со стороны кажутся совершенно нормальными.

Слова повисают в воздухе, и я могу поклясться, что уголок его рта дергается с легким намеком на веселье. Пульс учащается, но я продолжаю, отказываясь позволить ему вывести меня из равновесия.

— Они процветают там, где контроль имеет решающее значение. Они стремятся к власти — не всегда через грубую силу, но через тонкость. Через точность.

Призрак слегка сдвигается, его поза не меняется, но пристальный взгляд прожигает меня с такой силой, что по коже бегут мурашки. Он не просто слушает. Он разбирает каждое слово, каждую интонацию, словно эта речь обращена к нему одному. И в каком-то смысле так и есть.

Призрак здесь не случайно, но я не могу понять, зачем именно: чтобы запугать меня, проверить на прочность или напомнить о той связи, которую я так отчаянно пыталась похоронить. А может, ради всего сразу.

— Доктор Эндрюс, вопрос.

Все взгляды обращаются в сторону голоса. У меня сводит живот, и я сжимаю трибуну крепче. Он остается в тени у задней стены зала, но его присутствие доминирует, а взгляд не отрывается от меня.

— Вы действительно считаете, что психопаты не способны на связь? — Голос Призрака звучит спокойно и прямо, но за его кажущейся простотой нет ничего случайного.

По залу прокатывается ропот: гости сбиты с толку внезапным вмешательством, но явно заинтригованы. Их внимание переключается между ним и мной. Я заставляю себя выглядеть спокойной, чтобы не выдать нарастающее внутри напряжение.

— Исследования показывают именно это, — говорю я. — Психопатия характеризуется отсутствием подлинной эмоциональной связи. Хотя такие люди могут имитировать эмоции, их отношения, как правило, поверхностны и корыстны.

— Но разве нельзя допустить, — медленно произносит он, — что даже психопат способен испытать настоящее чувство? При определенных обстоятельствах?

Ропот в зале становится громче, любопытство и беспокойство расходятся волной по толпе. Грудь сжимается, когда его слова оседают во мне, нагруженные смыслом, который до конца понятен только нам двоим.

— Психопаты лишены эмпатии, — отвечаю я, заставляя голос звучать отстраненно. — Их поступки продиктованы личной выгодой, а не искренней заботой или привязанностью.

Его ухмылка становится шире, глаза не отрываются от моих.

— Любопытно. И всё же, разве нельзя утверждать, что личный интерес и связь не являются взаимоисключающими? Что иногда желание, потребность в ком-то могут ощущаться неотличимо от… скажем, любви?

У меня перехватывает дыхание, и всё вокруг будто расплывается. Он спрашивает не о психопатах. Он спрашивает о себе.

О нас.

Зрители неловко ёрзают, напряжение ощущается почти физически, но Призрак, кажется, не замечает этого. Или ему всё равно. Его взгляд прожигает меня насквозь, подначивая ответить, возразить, вывести его на чистую воду.

— Полагаю, человек может ошибочно истолковать подобные чувства, — говорю осторожно, мой голос напряжен. — Но это не делает их подлинными. Это делает их манипуляцией. Отражением желаемого, а не переживаемого. Психопаты искажают восприятие в собственных целях. То, что кажется им настоящим, чаще всего — иллюзия, созданная для того, чтобы вызвать определенную реакцию у других. Речь не о связи, а о контроле.

Призрак слегка наклоняет голову, не отрывая от меня взгляда.

— А если тот, кем управляют, сам этого хочет? Если он сознательно выбирает принять иллюзию за реальность — делает ли это её менее подлинной? Или превращает во что-то иное?

В зале воцаряется мертвая тишина; зрители оказываются случайными свидетелями поединка воль, развернувшегося между нами. Я чувствую их замешательство и интерес, но всё моё внимание приковано к Призраку — к вызову, спрятанному в его словах, к тому давлению, с которым его голос подталкивает меня уступить.

— Такой выбор, — говорю я, — часто рожден манипуляцией. Это отражение способности психопата искажать реальность, а не признак подлинности.

— И всё же, — мягко возражает он, делая шаг вперед, — подлинность субъективна, разве нет? То, что для одного реально, для другого может выглядеть как манипуляция. Кто решает, где истина? Тот, кто это чувствует… или тот, кто боится? — Он бросает на меня выразительный взгляд.

— Я ценю Вашу точку зрения, — отвечаю твердым голосом. — Но эта дискуссия основана на эмпирических данных, а не на философской интерпретации.

Призрак улыбается — медленно, чувственно, и от этого у меня предательски сжимается живот.

— Разумеется, — мягко произносит он. — Потому что так безопаснее, не так ли? Проще держаться за цифры, чем столкнуться с тем, что находится прямо под носом.

По залу проходит едва уловимое волнение: публика не понимает, часть ли это выступления или нечто более личное.

Мои руки дрожат.

— Благодарю за вопрос. Однако, возвращаясь к теме: понимание психопатического мышления требует отстраненности. Опора на факты — не просто более безопасный путь. Это необходимость. Без фактов мы рискуем позволить личным искажениям затмить профессиональное суждение.

Я бросаю быстрый взгляд на Призрака. Его поза расслаблена, но взгляд неумолим. Усмешка никуда не делась и подтачивает моё самообладание.

— В качестве примера, — говорю я, — позвольте представить человека, изучению которого я посвятила несколько месяцев. Субъекта, воплощающего всё, о чем я только что говорила. Он поставил правовую систему в тупик, годами ускользал от поимки и оставил за собой шлейф разрушений.

Я нажимаю кнопку, и экран за моей спиной меняется: появляется фотография Призрака во время судебного заседания.

— Это мужчина, которого медиа окрестили «Призраком». Он — классический пример того, что делает психопатов такими опасными: обаятельный, умный и полностью лишенный эмпатии. Он действует из тени, — продолжаю я, обращаясь к залу, но остро ощущая его присутствие. — Он манипулирует не только отдельными людьми. Он манипулирует целыми системами. Его действия не импульсивны — они спланированы до мелочей; каждый шаг рассчитан на то, чтобы найти слабое место и уйти от ответственности.

Призрак кивает, и в его выражении мелькает нечто среднее между насмешкой и одобрением — словно он беззвучно аплодирует тому, насколько точно я его описываю.

— И всё же, — говорю я, — он остается человеком. За продуманными действиями и фасадом неуязвимости скрыта надломленная психика. Сознание, сформированное опытом, который мы, возможно, никогда не сможем понять до конца.

Гости подаются вперед, захваченная услышанным; их беспокойство на мгновение затмевается интересом. Призрак, однако, остается неподвижным, его присутствие постоянно ощущается на границе моего внимания.