Я откладываю ручку и тянусь за бокалом вина. Немного жидкой храбрости еще никому не повредило. Зная Мэйсона, он попытается провернуть всё так, чтобы переложить вину на меня. Но после общения с Призраком его приемы покажутся детскими. Надо же — серийный убийца оказался полезен. От этой иронии на губах появляется усмешка, и я снова беру ручку.

То, что инициатором «расставания» буду я, загонит Мэйсона в угол. Он из тех, кто считает, что ему по праву положен определенный уровень уважения, и когда этого уважения его лишают, он отвечает выверенными ударами, призванными напомнить о его власти. Оскорбления будут расчетливыми, направленными на то, чтобы заставить меня почувствовать себя ничтожеством, удержать под контролем.

Я слышу громкий стук и собираюсь с духом.

Поехали.

Ставлю бокал с вином на кофейный столик и поднимаюсь на ноги, в последний раз прокручивая в голове заготовленные фразы. Прямолинейно, быстро, честно. Без лишних объяснений и без причин остаться.

Когда я открываю дверь, на лице Мэйсона уже привычная маска самообладания. Он проходит внутрь, даже не дожидаясь приглашения, скользит по мне оценивающим взглядом. На мне обычные спортивные штаны и старая, порванная футболка — нарочито просто и безобидно. Я успеваю заметить короткую вспышку неодобрения в его глазах, прежде чем он открывает рот.

— Рад, что ты наконец перестала строить из себя неприступную. Но серьезно, Жен? Спортивки и… это? — его тон снисходителен, будто я оскорбила его уже тем, что не нарядилась к его приходу.

Я сжимаю губы, подавляя первый укол раздражения. Закрыв за ним дверь, направляюсь к дивану, чтобы сесть. Скрещиваю руки, создавая невидимый барьер между нами, пока он снимает куртку.

— Садись, — приглашаю его.

Он слегка прищуривает глаза, но всё же усаживается на диван на противоположном конце.

— В чем дело?

— Я хотела обсудить с тобой кое-что, — отвечаю твердым голосом. — Мы то расходились, то сходились весь прошлый год, но для меня это больше не работает. Я решила всё закончить. Навсегда.

Он напрягается.

— Что ты имеешь в виду?

— Не хочу это затягивать. Я думала о нас некоторое время, и эти отношения не то, что мне нужно.

Он долго смотрит на меня, не выдавая эмоций, а потом фыркает:

— У нас же нет отношений. Мы просто трахаемся. Ты злишься, что я тебя недостаточно балую?

Вот она, первая колкость, в которой мне приписывают эмоциональную слабость, будто проблема во мне.

— Нет, — отвечаю спокойно. — Дело не в романтике или баловстве. Мне нужно двигаться дальше.

— Двигаться дальше? — повторяет он с недоверием. Я киваю, и он вскакивает, размахивая рукой в мою сторону. — Быть с тобой — всё равно что трахать кусок льда. Ты думаешь, если «найдешь себя», то перестанешь быть холодной сукой?

Слова Мэйсона бьют по мне, как пощечина. Я рефлекторно отшатываюсь, губы приоткрываются от шока. Но профессиональная выучка тут же берет своё. Я стираю эмоции с лица и медленно поднимаюсь, давая понять, что уверена в себе и не собираюсь вестись на провокации.

Я смотрю ему в глаза, и в голове всплывают слова Призрака, непрошеные и раздражающие: Ты — пламя и ярость, заключенные в стене изо льда и контроля.

В этот момент я вынуждена признать, что он прав. Вот только моя стена начинает таять…

— Возможно, я всегда буду такой, — ровно говорю я. — А возможно, нет. В любом случае ты этого уже не увидишь.

По его лицу пробегает тень. Он подходит ближе, его поза становится жестче, кулаки сжимаются. Я не отступаю, мой инстинкт самосохранения подавлен гневом, пылающим внутри.

— Думаешь, можешь просто взять и уйти от меня?

— Да, Мэйсон. Могу.

Я поднимаю подбородок. Этот жест — прямой вызов. Брошенная к его ногам перчатка. Я знаю, что не стоит его провоцировать. Но, возможно, Мэйсону нужно увидеть проблеск «настоящей» меня. Хотя бы раз.

Его глаза сужаются, и я замечаю это — едва сдерживаемую ярость. Его потребность доминировать. Он не привык проигрывать, а сейчас я отнимаю у него то, что он считал своим.

Меня.

Я делаю шаг вперед, вставая прямо у него на пути, на расстоянии вытянутой руки.

— Убирайся.

Он скалится, и кривая ухмылка искажает его лицо.

— Ты пожалеешь об этом.

Я пожимаю плечами, движение пренебрежительное, призванное показать его незначительность.

— Сомневаюсь, что я вообще запомню этот разговор. Или тебя.

Глаза Мэйсона вспыхивают эмоциями и намерением. За долю секунды я понимаю, что произойдет дальше, но слишком поздно.

Кулак Мэйсона врезается мне в лицо.

Удар посылает ударную волну через череп, и я отшатываюсь назад, рука инстинктивно взлетает к щеке. Боль мгновенно расцветает, но я опускаю руку вдоль тела, отказываясь лелеять травму.

Адреналин, уже наводняющий меня, усиливается, синапсы срабатывают быстрой очередью, создавая нечто близкое к хаосу в моем сознании.

Или это свобода?

Мой короткий, резкий смех разрывает тишину.

Звук вырывается сам собой, нелепый и неконтролируемый, поднимаясь из самой глубины и срываясь с губ раньше, чем я успеваю его остановить. Боль от удара пульсирует, но в то же время странным образом заземляет, фокусирует. Мир будто замедляется, обретая пугающую четкость.

Мэйсон смотрит на меня, грудь тяжело вздымается, а руки сжаты в кулаки. Его глаза расширяются, когда я смеюсь снова, уже намеренно. Я не напугана жестокостью Мэйсона. Она… захватывает и бодрит меня. Тело будто проснулось, дрожа от бурной, неустойчивой энергии. Граница между контролем и хаосом пересечена.

И назад дороги нет.

— Ты, блядь, чокнутая, — бросает Мэйсон. Слова резкие, но его поза, опущенные плечи, выдают страх.

Он прав, что боится.

Я не отвечаю. И не перестаю смеяться, пока иду через гостиную к двери на патио. Подхватываю стоящую там биту и закидываю её на плечо.

— И что ты собираешься делать, Жен? — он отступает на шаг, демонстрируя неуверенность. — Ударишь меня?

Я перестаю смеяться и наклоняю голову, насмешливая улыбка намертво закрепилась на лице.

— Продолжай ошиваться здесь и узнаешь.

Он таращится на меня, потом резко разворачивается и тяжело топая, вылетает из квартиры, хлопнув дверью. Звук отдается эхом по комнате, но я не обращаю на него внимания.

Я остаюсь стоять на месте, грудь полна сдерживаемого смеха, адреналин течет по венам, раскаляя меня. Поворачиваю голову к отражению.

Сейчас я вижу совершенно другого человека.

Щека покраснела, кожа начинает опухать, но женщина, смотрящая на меня, сильна. Сильнее, чем я когда-либо думала.

И она не боится.

Я улыбаюсь отражению, а в голове звучит голос Призрака:

Вот та Женева, которую вижу я.

Прошло почти три дня, а Женева всё еще не пришла ко мне.

Я постукиваю пальцами по холодному металлическому столу в своей камере, ритм ровный, навязчивый. Как и мои мысли о ней. Я был точен во всех своих оценках доктора Эндрюс и даже предугадал её реакции. Она уже должна была выйти на связь.

Она избегает меня?

Или скрывает что-то от меня?

Я встаю и подхожу к двери камеры, проверяя, нет ли поблизости охраны, прежде чем достать из тайника в стене новый телефон. После прощальной колкости Женева сообщила охране о моей контрабанде, и старый телефон конфисковали. Ябеда.

Будь она здесь, я бы отшлепал её за это.

Из-за её маленького трюка я не мог наблюдать за Женевой несколько дней, и это убивало меня. Какой толк от камер в её квартире, если я не могу, блядь, видеть её?

Я включаю телефон и открываю приложение, связанное со скрытыми камерами. Зернистое черно-белое изображение её квартиры оживает. Ракурсы неидеальные, но вполне сойдут. И вот она.

Наконец-то.