Я успеваю сделать всего несколько шагов, когда рядом появляется детектив Харрис, его глаза прикованы к моим, а губы поджаты от беспокойства. Привычное спокойствие и собранность окрашены глубокой озабоченностью. Он видел всё, что произошло в той комнате, и тяжесть его внимания почти невыносима.

— Ты в порядке? — его голос мягкий, тщательно выверенный.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле, спутанные с эмоциями, которые я изо всех сил пытаюсь подавить. Я заставляю себя вдохнуть, унять дрожь в голосе.

— Я получила то, что нам было нужно. Анна Ли жива.

Детектив медленно кивает, внимательно изучая меня.

— Я уже передал информацию. Если данные верны, её найдут. Надеюсь, с ней всё в порядке. — В его словах слышится вес, тонкий акцент, который дает понять: он говорит не только о девочке. — Там было тяжело.

Все видели, как Призрак играл со мной, как он давил и нащупывал, пока не нашел трещины в моей броне. Стыд разливается по щекам, и я отвожу взгляд. Мне требуется мгновение, но, восстановив самообладание, я смотрю на детектива.

— Ничего такого, с чем я не могла бы справиться, — пожимаю плечами, пытаясь отмахнуться от заботы Аллена. — Призрак действительно умеет манипулировать людьми, признаю. Но это не имеет значения, потому что главное — спасти Анну Ли.

Детектив хмурится еще сильнее. Он подходит ближе, и отвечает мягким тоном.

— Призрак сделал всё личным, чтобы выбить тебя из колеи. И он знал о тебе вещи, которые не должен был знать. Он опаснее, чем я изначально думал.

Его слова задевают сильнее, чем я ожидала, и на мгновение я не знаю, как реагировать. Мне хочется сказать Аллену, что со мной всё в порядке, что я держу ситуацию под контролем. Но даже пытаясь подобрать слова, я знаю, что они не правдивы. По крайней мере, не до конца.

— Ты отлично справилась, — продолжает Аллен. — Лучше, чем справилось бы большинство. Не позволяй ему залезть тебе в голову. Он всего лишь очередной преступник, жаждущий внимания, и тебе больше никогда не придется его видеть.

Я киваю, хотя ожидаемого облегчения не приходит. Вместо этого лишь пустота, гложущая изнутри, чувство, что что-то ускользает от меня, что-то важное. Я хочу отмахнуться от этого, сосредоточиться на работе, но тяжесть слов Призрака висит, как тень, темная и неизбежная.

— Со мной всё будет в порядке. — Слова звучат как ложь. — Сейчас мне нужно вернуться к работе.

— Тебе необязательно притворяться, что всё нормально. В том, чтобы сделать перерыв, нет ничего постыдного. Уверена, что не хочешь взять выходной на остаток дня?

Я качаю головой.

— Остаться наедине со своими мыслями — худшее, что я могу представить.

Детектив долго смотрит на меня, его выражение нечитаемо, будто он решает, стоит ли настаивать. Но затем он кивает.

— Хорошо. Давай проверим, как там команда и на каком они этапе.

Мы выходим на улицу, и холодный воздух обжигает щеки, даря короткую передышку от гнетущей атмосферы тюрьмы. Аллен снова смотрит на меня.

— Я знаю, что уже говорил, но ты правда хорошо справилась. Я бы долго не продержался, прежде чем сорваться к чертям.

На кладбище тихо.

Это та тишина, которая просачивается в кровь и разливается по венам, пока не накрывает либо горем, либо покоем. С первым я знакома слишком хорошо, со вторым не имею опыта.

Пробки после работы, как всегда, были адскими, но облегчения от того, что я наконец добралась, не приходит. Я отпускаю такси, и водитель тут же уезжает, шины визжат по растрескавшемуся асфальту. Район вокруг кладбища разваливается на глазах: выбитые окна, стены исписаны граффити — злыми всплесками цвета.

Кладбище несет на себе тот же отпечаток заброшенности. Надгробия просты, большинство из них выветрились и обветшали, некоторые едва различимы. Между гранитными плитами бесконтрольно растут сорняки, трава разрослась и давно просится под косилку.

Этот район на окраине города давно забыт всеми, у кого были средства что-то изменить. Он не про красоту — он про необходимость, про последнее пристанище для тех, кому больше некуда пойти. При всех его недостатках в нём есть суровая реальность, которой я так и не нашла в вылизанных кварталах города.

Я иду по одной из узких тропинок, осторожно ступая по неровной земле. Стоит мне сойти с асфальта, как каблуки вязнут в траве и мягкой почве, а туман сгущается. Становится тяжелее. Под стать грузу, который постоянно давит на меня.

Раньше я часто приходила сюда. Несмотря на боль. На злость. На утрату.

Потом моя одержимость изучением преступников и их моделей поведения разрослась, как сорняки у меня под ногами — дико и безгранично.

После такого дня мне нужно быть здесь. Мне нужно поговорить с родителями, и поверить в то, что они слышат меня, даже если не могут ответить.

Добравшись до их могил, я останавливаюсь и на мгновение просто смотрю на надгробия. Имена аккуратно высечены в мраморе, рядом с датами, отмечающими начало и конец их жизней. Я опускаюсь на колени, смахиваю с камня несколько опавших листьев и сажусь, опираясь на пятки.

— Привет, мам. Привет, пап. — Мой голос тихий, полный тоски. — Я давно не навещала вас. Простите за это. И за то, как я вела себя в прошлый раз.

Год назад я приехала сюда, чтобы скорбеть.

Год назад я потеряла контроль.

Год назад я усомнилась в собственном здравомыслии.

Я до сих пор вижу это так ясно, словно всё произошло вчера: смятые пивные банки, окурки, следы чьей-то беспечной ночи, брошенные гнить на могилах двух людей, значивших для меня больше всего на свете. Будто они были всего лишь очередным мусором, который можно выбросить. Во мне что-то сломалось. Всё, что я держала в жесткой узде с детства, на мгновение вырвалось наружу.

Я приехала сюда с намерением провести день с родителями, рассказать им, как сильно скучаю, как пытаюсь заставить их гордиться. Но когда я увидела беспорядок, это полное и абсолютное неуважение, перед глазами потемнело.

Я не думала. Я просто действовала.

Я помню, как рывком открыла багажник машины, схватила бейсбольную биту, которую держу там для защиты, и промаршировала обратно к их могилам. Первый удар разбил пивную бутылку, и осколки стекла разлетелись по надгробиям, словно дождь из зазубренных осколков. Вторым ударом я снесла пластиковый столик, который кто-то туда притащил, — он разлетелся на куски под силой моей ярости. Я продолжала бить, крушить, уничтожать, пока вокруг не осталось ничего, кроме обломков и звука моего собственного неровного дыхания.

Когда всё закончилось, я стояла посреди устроенного мною разгрома, мои руки дрожали, бита всё еще была крепко зажата в кулаке. Злость никуда не ушла — она лишь затаилась, жгучая и болезненная, напоминая о том, насколько иллюзорным был мой контроль над собой. Боль, горе и ярость с ночи их убийства нахлынули с новой силой, жестокие и подавляющие. И на мгновение мне показалось, что я утону в них.

Я уронила биту, рухнула на колени и закричала. Крик вырвался так, будто был единственным, что удерживало меня от полного разрушения. Не знаю, сколько времени провела там, на земле, рыдая как ребенок.

В конце концов я взяла себя в руки, вытерла лицо и собрала всё, что разнесла. Потом привела себя в порядок, снова надела привычную маску — и больше сюда не возвращалась.

До сегодняшнего дня.

Из-за Призрака.

— Сегодня я пошла против своих правил и встретилась с преступником. Он не такой, как вы, или люди, которых я пытаюсь спасти. Призрак… опасный и манипулятивный. Он из тех, кого я изучаю на протяжении всей своей карьеры. И я его ненавижу. — Замолкаю, делая неровный вдох. — Я ненавижу его, потому что он напоминает мне о том, что случилось с вами. О том, что с вами сделали.

Слезы щиплют глаза, когда я протягиваю руку и провожу пальцами по шероховатым буквам их имен на надгробиях. Сэмюэль и Маргарет Прескотт.