Пьер ещё пару минут полежал, потом сдался. Тело не хотело сна, а лежать и смотреть в потолок он не любил. Осторожно, чтобы не разбудить остальных, он сполз с койки, натянул ботинки, взял пачку сигарет и вышел в коридор.

Там было холоднее, чем в других частях здания. Кондиционер пытался создать атмосферу ночи, но его усилия были тщетны: воздух не становился свежим, а лишь более сухим и прохладным. Свет, льющийся из окон, по-прежнему бил в глаза, отражаясь от блестящих поверхностей и создавая ощущение дискомфорта. На повороте к лестнице дежурил охранник. Он сидел на стуле, опершись спиной о холодную стену, словно слился с ней. На его коленях лежала старая газета, страницы которой были помяты и пожелтели от времени. Его глаза были полуприкрыты, но это не означало, что он спал. Нет, он просто отрешился от всего, что происходило вокруг, погрузившись в свои мысли. Время от времени он поднимал голову, чтобы проверить, не приближается ли кто-то, но затем снова закрывал глаза, возвращаясь в свой внутренний мир.

— Опять курить? — спросил он, когда увидел Пьера.

— Тебе жалко? — отозвался тот.

— Если бы было жалко, я бы работал в другом месте, — буркнул охранник и махнул рукой в сторону лестничной площадки. — Только не высовывайся в окно, камеры всё равно видят.

В курилке уже кто-то был. В узком прямоугольнике пространства между лестницами, где уткнувшееся в решётку окно открывало вид на тёмный порт, стояли двое: Ричард и Хортон. Они расположились у стены, подальше от окна, чтобы не было видно дыма. Оба без пиджаков, рукава рубашек закатаны до локтей, обнажая сильные запястья. В руках у каждого по сигарете, зажатой между пальцами, словно это была их последняя надежда на спасение от удушающей жары и напряжения дня.

Запах в комнате был густым и многослойным: резкий аромат табака, смешанный с едкой хлоркой, которая, казалось, пропитала всё вокруг. Где-то вдалеке, возможно, в коридоре, угадывался слабый запах дешёвого освежителя воздуха, которым пытались перебить более резкие запахи. Но это было тщетно. Освежитель не мог справиться с этой смесью, и каждый вдох наполнял лёгкие не только дымом, но и воспоминаниями о прошлом.

Ричард и Хортон молчали. Они стояли рядом, но каждый был погружён в свои мысли. Возможно, они обсуждали планы на вечер или пытались найти выход из сложной ситуации. А может быть, просто наслаждались тишиной, нарушаемой только тихим шелестом листвы за окном и редкими звуками шагов в коридоре.

— Не мешаю? — спросил Пьер, входя.

— Ты здесь как раз тот, из-за кого всё это, — заметил Ричард спокойно. — Так что, думаю, имеешь право.

— Ещё скажи спасибо, — добавил Хортон. — Без тебя у нас не было бы такого насыщенного рабочего дня.

Голос у него был хриплым, словно наждак, и в нём чувствовалась усталость, будто он долго кричал или шептал, не находя покоя. Обычно он говорил аккуратно, словно вытачивал каждое слово, выверяя их, как ювелир, работающий с драгоценным камнем. Но сейчас его речь была полна раздражённой иронии, как будто он намеренно пытался задеть собеседника, но в то же время сам не мог скрыть внутреннего напряжения.

— Рад, что доставил удовольствие, — ответил Пьер, закуривая.

Они молча стояли у окна, погружённые в свои мысли. За стеклом виднелись огни причалов, которые, словно яркие точки, мерцали в ночи. Маячки на мачтах кораблей мигали в такт морскому ритму, создавая иллюзию движения даже в неподвижности. Вдали, у самого горизонта, тянулась тонкая полоска дыма, напоминающая о недавнем происшествии. Этот след, невысокий, но упрямый, казался символом их сегодняшних тревог и сомнений. В воздухе витала атмосфера ожидания, и каждый из них знал, что это затишье перед бурей.

— Сверху шевелятся? — спросил Шрам, не глядя на них.

— Сверху всегда шевелятся, когда пахнет жареным, — ответил Ричард. — У них там сейчас несколько параллельных совещаний. Юристы, PR, страховые, клиенты. Каждый рисует свою схему, как выйти из этого с минимальными потерями для себя.

— Для нас тоже рисуют? — уточнил Пьер.

— Для нас — в последнюю очередь, — честно сказал координатор. — Но кое-кто всё-таки упоминает, что было бы неплохо оставить команду в строю. Меньше головняка с заменой.

— Очень трогательно, — сказал Пьер. — Интересно, кто будет звучать убедительнее: те, кто хочет нас оставить, или те, кто хочет показать красивый жест и «отрезать гнилую часть»?

— Пока счёт примерно равный, — вмешался Хортон. — Я слышал только часть разговоров, но тенденция такая: никто не хочет брать на себя прямую ответственность. Говорить «это они виноваты» — значит, прямо указать на вас. Говорить «это мы виноваты» — значит, подставить компанию и клиентов. Так что все дружно ищут третий путь.

— «Трагическое стечение обстоятельств», — подсказал Пьер. — «Сложная оперативная обстановка».

— «Неоптимальное распределение рисков», — добавил Ричард. — Это новая любимая фраза.

— Немного сочувствия, — сказал Хортон, выдохнув дым. — Добавить пару слов про героический труд охраны, про сложные решения, которые приходится принимать в поле. Это всегда хорошо смотрится в пресс-релизах.

Пьер усмехнулся.

— В итоге получится, что мы тут все вместе мужественно боролись с обстоятельствами, а двадцать два человека просто не вписались в их траекторию, — произнёс он. — Красиво.

— Для журналистов и инвесторов — да, — кивнул Ричард. — Для тех, кто был на том судне, это уже не важно.

Повисла тишина, плотная и осязаемая, как туман. Хортон опёрся плечом о холодную стену, чувствуя, как её шершавая поверхность впивается в кожу. Он затушил сигарету о металлический край пепельницы с резким, почти агрессивным щелчком, затем достал из пачки следующую, словно это был ритуал, повторяющийся уже сотни раз. Его пальцы нервно дрожали, не находя себе покоя, пока он подносил сигарету к губам. Это движение было почти механическим, будто он пытался заглушить свои мысли и чувства, спрятавшись за дымом.

— Ты понимаешь, — сказал он наконец, обращаясь к Пьеру, — что я сейчас такой же ресурс, как и ты? Только другой формы.

— Ты — голос клиента, — ответил Шрам. — У тебя вес. У меня — калибр.

— У меня вес ровно до того момента, пока мои показания совпадают с интересами тех, кто платит, — сказал Хортон. — Если я начну говорить то, что им не нравится, мой контракт закончится быстрее, чем твой.

Он коротко хмыкнул.

— И, в отличие от тебя, я даже право на ошибку не могу списать на стресс боя.

— Ты уже дал своё «официальное мнение»? — спросил Пьер.

— Да, — сказал тот. — Дважды. Один раз — в короткой форме, по закрытой линии. Второй — в виде письменного отчёта. И ещё минимум один раз придётся, когда соберут общую комиссию.

Он посмотрел прямо на него.

— Я написал так, как видел. Не как хочет PR. И не как, возможно, было бы выгодно лично мне.

Он затянулся, выдохнул.

— Я видел оператора с РПГ. Я видел, как он держал оружие. Я слышал предупреждение. Я видел, как вы ждали. Я слышал команду Маркуса. Я видел вспышку выстрела. Всё это будет в моём отчёте. Если кто-то наверху попробует переписать этот кусок, им придётся объяснять, почему.

— Ты веришь, что они не перепишут? — спросил Пьер.

— Я верю, что у них есть другие, более удобные места, где можно соврать, — ответил Хортон. — Там, где нет видео, тепловизоров и показаний трёх разных источников.

Он криво усмехнулся.

— Ты слишком «засветился». Слишком много фактов в твою пользу. Делать из тебя злодея — неудобно. Проще оставить тебя таким, какой ты есть: инструментом, который сработал грубо, но по назначению.

— Приятно быть полезным, — сказал Пьер. — Почти как лопата.

— Ты не лопата, — вмешался Ричард. — Ты скорее топор. Слишком хорошо видно, что им рубили.

— Отличное сравнение, — фыркнул Хортон. — Особенно если учесть, что с топорами у нас любят делать шоу: вот, мол, инструмент, которым мы когда-то по глупости махнули, а теперь повесим его на стену в назидание.