— Дарси, — говорю я хрипло, глядя на нее. — Какое настоящее имя Виктории? И почему Табби продолжает называть меня лжецом?

— Если ты ему расскажешь, я столкну тебя под машину, — огрызается Табби.

— Заткнись, женщина, — говорит Коннор, поднимаясь на ноги. Он упирает руки в бедра, возвышаясь над Табби. Ничуть не смутившись, она закатывает глаза и поворачивается ко всем нам спиной.

Я протягиваю руку и касаюсь руки Дарси.

— Дарси. Пожалуйста. Я должен знать. Я должен найти ее. Мне нужно всё исправить.

Она долго молча смотрит мне в лицо, ее большие темные глаза оценивают меня. Наконец она выдыхает и качает головой.

— Извини, Паркер, но после всего, через что ты заставил пройти эту девушку…

— Дарси, если ты не заткнешься, я лично позабочусь о том, чтобы ты никогда больше не ходила! — вопит Табби.

Мои пальцы сжимаются вокруг руки Дарси.

— Что я наделал? Скажи мне, помоги мне понять!

Табби сердито смотрит на нас. Коннор складывает руки на груди и встает перед ней, как барьер. Дарси просто снова молча качает головой.

Я ставлю локти на стол, закрываю лицо руками и издаю звук разочарования, который звучит как нечто среднее между рожающей гориллой и боевым кличем берсерка.

Они мне ничего не скажут. Я уперся в кирпичную стену. Здесь замешано что-то еще, чего я не могу понять и, вероятно, никогда не пойму, потому что Табби и Дарси слишком заняты защитой Виктории… от меня.

Почему они защищают ее от меня?

Что Виктория рассказала им обо мне?

Я думаю о поездке, которую она совершила в Ларедо, – о которой я по глупости забыл спросить ее во время нашего пребывания в Сент-Томасе, – и в сотый раз задаюсь вопросом, что это было за путешествие. Но теперь я ни за что не узнаю. Если они не захотят дать мне что-нибудь, какую-нибудь деталь основного сюжета, которую я упускаю, я никогда…

Подождите. Что, если я сначала дам им кое-что?

До меня доходит так, словно меня ударили по голове; я должен рассказать им, что произошло той ночью. Я должен сказать им правду, всю правду, какой бы опасной это ни было для моей репутации, моей карьеры и всего остального. Это единственная карта, которая у меня осталась для игры. Это единственный способ заставить их доверять мне.

Я должен доверить свое будущее психованной рыжеволосой готке Барби и ее подруге, блогерше, которая заедает стресс.

Мне пиздец.

Я поднимаю голову и смотрю сначала на Дарси, а затем на Табби, которая все еще смотрит на меня из-за плеча Коннора. Поскольку Табби кажется более разъяренной и эмоциональной из них двоих, и я подозреваю, что она знает больше, чем Дарси, я обращаюсь к ней первой.

— Мой отец был наркобароном.

Коннор разворачивается и рявкает: — Блядь, Паркер! Ты под кайфом?

Я даже не утруждаю себя ответом. Выражение шока на лице Табби говорит мне, что я двигаюсь в правильном направлении.

— Он ввозил кокаин из Мексики грузовиками в восьмидесятых и девяностых годах…

— Господи Иисусе, — стонет Коннор, поднося руки к голове.

— …и когда я узнал об этом, то шантажом заставил его остановиться, сказав, что сдам его полиции.

Дарси говорит: — Ха. А я думала, у меня странная семья.

— Я также провел шесть месяцев в тюрьме по обвинению в хранении наркотиков, не связанному с делом моего отца. В тот период моей жизни всё было очень плохо. Кстати, Коннор помог мне уничтожить всю эту информацию.

— Всё. Мы уходим отсюда. — Коннор подходит ко мне и машет рукой. — Ни слова больше, брат.

Я продолжаю игнорировать его, ободренный выражением лица Табби, которое колеблется где-то между настороженным интересом и откровенным удивлением. Могу сказать, что я ее зацепил.

— Я также стал причиной самоубийства своей девушки. Я бросил ее, даже не попрощавшись, потому что отец шантажировал меня, т.к. ненавидел ее. Именно поэтому я позже шантажировал его из-за наркотиков, потому что к тому времени я уже ненавидел его. Но если вкратце, то к тому времени, когда я понял, какую глупость совершил, согласившись бросить ее, она уже была мертва. Из-за меня.

В этот момент на лице Табби появляется выражение, которое я не могу точно описать, потому что никогда не видел его ни у одного человека. Это возмущение, ненависть, жалость, отвращение и снова ненависть. Гораздо больше ненависти. С примесью серийного убийцы.

Она качает головой и начинает тихо смеяться, и этот звук совершенно лишен юмора.

— Невероятно, насколько ты хорош в этом, — говорит Табби. — Серьезно, тебе следует стать актером. Ах да, ты уже им стал! Ты получаешь «Оскар» за это выступление. Вау. Просто вау. Ты действительно завел меня. Поздравляю: ты гребаный дерьмовый артист века.

Кровь приливает к моей голове. Я вскакиваю на ноги. Коннор хватает меня за руку, вероятно, думая, что я следую его указаниям и собираюсь уходить, но я не ухожу.

Я, блядь, схожу с ума.

— Я не лгу! — кричу я.

Табби кричит в ответ: — Я уже знаю, что никакой мертвой подружки нет, ты, кусок дерьма – я проверяла! Ты лжешь!

— О чем ты, черт возьми, говоришь? Ты думаешь, я мог такое придумать?

— Я знаю, что мог, придурок! Нигде в мире нет чертова свидетельства о смерти твоей чертовой бывшей девушки, так что не смей стоять на этой чертовой кухне и пытаться убедить меня в обратном!

— Что? Погоди – что?

Коннор, который уже собирался вывести меня из комнаты, останавливается и нетерпеливо говорит: — Ладно, что за чушь ты несешь о мертвой девушке?

Табби указывает на меня.

— Этот придурок сказал Виктории, что одна из его подружек покончила с собой, чтобы Виктория пожалела его – ты можешь в это поверить?

По выражению лица Коннора, когда он смотрит на меня, становится ясно, что он сложил два и два. Он тихо говорит: — Так вот из-за чего ты был так расстроен в ту ночь, когда мы встретились.

Глаза Табби расширяются.

— Боже мой, он рассказал тебе ту же историю? — Она встречает мой злобный взгляд. — Ты патологический лжец!

— Я не лжец!

Усмехнувшись, Табби скрещивает руки на груди.

— О, правда, придурок? Тогда как звали эту мертвую девушку?

У меня такое чувство, будто моя голова – это скороварка, а мозг – артишок, который превращают в пюре. Я теряю остатки самообладания и кричу так громко, что у меня срывается голос: — Ее звали Изабель Диас, и она была любовью всей моей чертовой жизни!

Воздух в комнате превращается в лед.

С лица Табби схлынули все краски. Она шепчет: — Кто тебе сказал, что она покончила с собой?

Сбитый с толку реакцией Табби и ее вопросом, я смотрю на Дарси. Она застыла на своем стуле, уставившись на меня широко раскрытыми глазами, ее открытый рот сложился в форму идеальной буквы «О».

— Это сделала ее мать. Почему ты спрашиваешь?

Писк ужаса, который издает Табби, настолько пронзителен, что я представляю, как каждая собака в радиусе пяти миль просто вскочила на лапы и начала лаять.

Волосы у меня на затылке встают дыбом. Что бы здесь ни происходило, я должен продолжать говорить.

— Я появился на пороге дома ее матери после того, как несколько лет прожил в Европе. Я не мог больше оставаться в стороне и собирался признаться в том, что мой отец подтасовал результаты игры в покер, чтобы получить право собственности на ферму ее семьи, и заставил меня выбирать между тем, чтобы остаться с Изабель и разрушить ее семью, или уехать учиться и больше никогда ее не видеть. Но у меня так и не было возможности объясниться. Как только ее мать увидела мое лицо, она начала кричать. Она сказала мне, что Изабель умерла. Что она застрелилась из отцовского пистолета, когда я ушел, и ее кремировали. Затем она захлопнула дверь у меня перед носом. С тех пор я с ней не разговаривал.

Табби опускается на ближайший стул, как будто у нее подкосились ноги, и поднимает трясущиеся руки, чтобы прикрыть рот.

Дарси тяжело выдыхает, дрожа.

— Святая Дева Мария. Какую запутанную паутину мы плетем.

Нахмурившись, Коннор переводит взгляд с одной ошеломленной женщины на другую.