— Ее мать? — шепчу я.

Как будто ему больше невыносимо смотреть мне в глаза, он отводит взгляд и опускает голову.

— Она любила меня как сына и всегда была добра ко мне. Но когда я увидел ее в ту ночь, я понял, что ее любовь превратилась в ту ненависть, которая съедает тебя заживо. Она кричала на меня и говорила ужасные слова… слова, которые я никогда не забуду. Она сказала мне, что после моего ухода Изабель покончила с собой. Что она взяла отцовский пистолет и приставила его к своей голове. И что ее кремировали, так что у меня даже не было могилы, которую я мог бы посетить. Ее больше нет. И ее кровь была на моих руках. И до сих пор на них. Ее ничем не смыть, как бы я ни молился, сколько бы ни жертвовал на благотворительность, как бы долго ни пытался загладить свою вину.

У меня подкашиваются колени. Медленно, дюйм за мучительным дюймом, я молча опускаюсь на пол, где сижу мертвенно-бледная, контуженная и трясущаяся, как жертва бомбежки.

Погруженный в свои болезненные воспоминания, Паркер не замечает моего огорчения.

— После этого я немного сошел с ума. Ввязывался во множество драк, совершал много глупостей, навлекал на себя неприятности, потому что тоже хотел умереть. Не мог избавиться от чувства вины. Пил. Бродил. Просидел несколько месяцев в тюрьме за хранение наркотиков. Наверное, я мог бы избежать этого, если бы связался с отцом, но к тому времени он был для меня мертв. Мне не нужна была его помощь или его грязные деньги. Там я познакомился с парнем, который работал поваром. Мы подружились. Нас освободили одновременно, и он предложил мне работу в семейном ресторане, с оплатой наличными.

В голосе Паркера сквозит такая обреченность, что мое сердце сжимается в груди.

— Я согласился, потому что мне больше нечем было заняться. Начал с должности помощника официанта, потом стал поваром. Оказалось, что у меня неплохо получается. Думаю, я многому научился за тот год, что провел с Аленом во Франции. О ресторане хорошо написали в местной газете, и он стал приносить больше денег. Я начал пробовать разные блюда. Брони стали раскупать. Однажды пришел какой-то важный тип с кучей денег и сказал, что хочет сделать меня шеф-поваром в своем новом модном ресторане. Я согласился, но при одном условии: мы назовем его Bel Époch. Инвестор сказал, что это глупое название для изысканного мексиканского ресторана, тем более что оно написано с ошибкой, но я ответил, что без названия не будет сделки.

Глядя на мою фотографию, Паркер на мгновение замолкает. Его голос становится благоговейным.

— Понимаешь, я хотел назвать его в честь Изабель. Это было мое прозвище для нее: Бел. Это была дань уважения ей и тому времени, что мы провели вместе. Bel Époch – прекрасная эпоха. Лучшее время в моей жизни. В конце концов инвестор уступил. И это был мой первый ресторан.

Словно вспомнив о чем-то, он добавляет: — Я также основал The Hunger Project в память о ней. Я подумал, что ей бы понравилась идея кормить детей из неблагополучных семей на Юге. Таких детей, как она, у которых никогда не было денег на школьные обеды. А пожертвования, которые я делаю в Ассоциацию по борьбе с мышечной дистрофией, я делаю в память о ее младшем брате, который умер от этой болезни.

Паркер глубоко и тяжело вздыхает.

— Наверное… наверное, я все эти годы пытался как-то исправить ситуацию.

По моим щекам текут слезы. Я чувствую их, но не пытаюсь вытереть. Мне не нужно спрашивать Паркера о моих письмах, потому что теперь я знаю, что он их не получал. Не знаю, кто позаботился об этом – моя мать или его отец. Но по искренности в его голосе, по глубоким чувствам и непостижимому сожалению в каждом слове я понимаю, что Паркер говорит мне правду.

Он не знает, что я Изабель.

Он не знает, что я была беременна, когда он ушел.

Он верит, что я мертва, и что он – причина этого.

Он делал все эти замечательные вещи – называл рестораны, жертвовал на благотворительность и основал некоммерческую организацию для помощи бедным детям – ради меня.

Я – идеальная, мертвая любовь, о которой Паркер говорил мне на нашем первом свидании, девушка, которую я ненавидела с яростью, подобной холокосту.

Реальность складывается вокруг меня, как сложная форма оригами, с углами и слоями, которые я не могу разглядеть, и острыми краями, которые режут. Прежняя отстраненность от тела исчезает, сменяясь отчетливо болезненными ощущениями в теле, когда я чувствую каждый кричащий нерв, каждый мучительно болезненный вдох.

Я под водой. Я сейчас утону.

Всё, чем я являюсь, во что я верю, вся ярость и жажда мести, которые двигали мной последние пятнадцать лет, были построены исключительно на зыбком фундаменте из лжи и дезинформации, мелочности и глупости, на черствости двух человеческих сердец.

Отец Паркера и его непреодолимая дискриминация.

Моя мать и эта ужасная ложь.

Ложь, которую она хранила, как тайного любовника, все эти годы. Я помню все те случаи, когда она ругала Паркера, проклинала его имя, желала ему смерти, и меня снова тошнит.

Я понимаю, почему мама сделала то, что сделала. На самом деле все просто: месть. Она хотела заставить Паркера заплатить за те мучения, через которые он заставил меня пройти, когда ушел. Но она не знала, что он просто пытался поступить правильно. Не знала, что он уже заплатил, заплатил и еще раз заплатил. И будет платить еще долгие годы. Будет платить вечно.

Вот он, отравленный плод фанатизма и мести. Мы сидим здесь, два разбитых сердца, две разрушенные души, два заторможенных, лишенных любви человека, и смотрим на призраков своих прежних «я», висящих на стене.

Я закрываю лицо руками и рыдаю.

Паркер бросается ко мне. Он опускается передо мной на колени и хватает меня за плечи.

— Виктория, пожалуйста, не расстраивайся! Я рассказал тебе это не для того, чтобы вызвать у тебя жалость ко мне или ревность к ней, а потому, что хотел, чтобы ты знала обо мне всё, что движет мной! Я хочу, чтобы ты знала все мои секреты, чтобы ты доверяла мне, когда я говорю, что могу хранить твои секреты. Я хочу, чтобы в дальнейшем мы были на равных. Ты понимаешь?

Я понятия не имею, о чем он говорит, и плачу сильнее.

Паркер заключает меня в объятия. Его голос срывается, слова перекрывают друг друга, он торопится их произнести.

— Послушай меня – после того, как я открыл Bel Époch, я был одержим идеей отомстить отцу за то, что он был таким придурком. Через своего друга – парня с военным прошлым, который владеет охранной компанией, – я узнал, что мой отец занимался не легальным бизнесом по импорту/экспорту, а торговлей наркотиками. Мы жили в Ларедо, потому что Мексика была прямо за этой чертовой рекой. На самом деле он импортировал горы кокаина.

Я поднимаю голову и смотрю на него, по моим щекам текут слезы.

Чего бы я только не отдала за эту информацию еще час назад.

Паркер кивает.

— Так он заработал все свои деньги. Единственная причина, по которой я не сдал его полиции, была моя мать. Я знал, что она даже не подозревала о наркотиках и, скорее всего, была бы втянута в расследование. Даже если бы это было не так, скандал убил бы ее. Поэтому я заключил с отцом сделку: уйди на покой, стань чертовым столпом общества, отдай большую часть своих денег, и тогда тебя не посадят. Одна маленькая оплошность – и ты до конца своих дней будешь принимать в задницу от парня по имени Большой Папочка.

На этом Паркер не останавливается.

— Мой друг Коннор скрыл неприглядную правду о семейном бизнесе, разорвал все связи моего отца с картелем, но от всего не застрахуешься. Я уверен, что, если бы ты захотела слить эту информацию в прессу, кто-нибудь бы подтвердил ее. Какой-нибудь преступник использовал бы ее для сделки о признании вины, и моя компания исключила бы меня из совета директоров – и забыла бы о моем намерении баллотироваться в Конгресс. Кто знает? Меня могли бы даже посадить в тюрьму за сговор. По сути, моя жизнь была бы кончена.

В его интонациях слышна обреченность.