Она оказала бы мне услугу. Я бы даже не попыталась спастись. А просто лежала здесь на диване и плакала, пока горела.

Хотя меня задело то, как Мейсон посмотрел на мой брелок с Хагридом. Можно было подумать, что он голый и вибрирует, так презрительно он на него взглянул.

— Вот. Выпей это.

Я откидываю уголок одеяла, которым накрыла лицо, когда Мейсон уложил меня на диван несколько минут назад. Он сидит на кофейном столике напротив меня, держа в руке стакан с водой, и выглядит таким огромным, красивым и сексуальным.

— Это поможет справиться с похмельем, Пинк. Тебе нужно пить больше воды.

Я стараюсь говорить четко: — Спасибо, я не хочу пить. — Затем снова натягиваю одеяло на голову, желая, чтобы он ушел и я могла остаться наедине со своим невыносимым стыдом.

Что, черт возьми, заставило меня задать ему этот вопрос?

Мысль о том, что я могу ему понравиться, нелепа, как и мысль о том, что меня волнует, нравлюсь я ему или нет. Мне все равно. Мейсон не в моем вкусе. Я не в его вкусе. У нас с ним нет ничего общего.

Даже если бы и так, он мой клиент! У меня строгое правило: не связываться с клиентами и не обсуждать с ними свою личную жизнь. Я никогда раньше не нарушала это правило. Никогда. Я в первую очередь профессионал. Я скала. Я неприступная крепость. Я никогда не теряю бдительность.

За исключением этого ворчливого, эгоистичного зверя, при виде которого мне часто хочется обхватить его толстую шею руками и выжать из него всю жизнь.

— Неважно, хочешь ты пить или нет, — рычит зверь. — Тебе нужно выпить воды. Сейчас же.

Я бормочу: — Ты такой упрямый?

— Поверь мне, у меня большой опыт борьбы с похмельем.

Я хочу съязвить по поводу других вещей, в которых у него большой опыт, но держу язык за зубами. Я и так уже натворила достаточно за один день.

Кроме того, я не должна его осуждать. Нет никаких причин, по которым Мейсон не мог бы развлекаться с дамами. Он молод, холост и богат. Вдобавок ко всему великолепен. Это смертоносное сочетание. Я удивлена, что у него до сих пор нет женщины, которая бы вилась вокруг него.

Я откидываю одеяло и приподнимаюсь на локте. Затем беру стакан воды из его рук и заставляю себя выпить его целиком.

Потом я снова рыгаю, потому что Бог меня ненавидит.

— Ни слова, — предупреждаю я, когда у Мейсона дергается губа. Я убираю пустой стакан под одеяло.

Через несколько секунд я слышу, как он втягивает воздух, и спрашиваю: — Что ты делаешь?

— Проверяю, смогу ли я уловить аромат роз.

— Заткнись.

Снова принюхивание.

— Мейсон.

— Да?

— Ты же понимаешь, что, если я тебя убью, ни один суд в мире меня не осудит, верно?

— Ты не хочешь меня убивать. Со мной слишком весело.

— Весело? Это то, что у нас происходит? Больше похоже на пытку.

— Это ты сказала, что твои внутренности пахнут розами, Пинк. Ты не можешь так говорить и не ожидать, что я клюну на эту наживку.

— Принимается. Напомни мне, чтобы я больше никогда не рассказывала тебе ничего личного.

— Не нужно так злиться.

— Я не злюсь!

Пауза, затем Мейсон говорит театральным шепотом: — Ты очень злишься.

Я тяжело вздыхаю.

— Ты прав. Я извиняюсь. Мне очень неловко, вот и все.

В его голосе слышится удивление.

— Тебе не нужно стесняться быть самой собой, когда ты рядом со мной.

— Спасибо за это, но обычно, когда я остаюсь самой собой, из моего тела не доносятся непривлекательные звуки.

Еще одна пауза, на этот раз более продолжительная.

— Я не считаю твои звуки непривлекательными.

— Ты не видишь этого из-за одеяла, которым я накрыла лицо, но я сейчас закатываю глаза.

— Я серьезно. Твоя отрыжка такая милая.

Я знаю, что это значит. Мейсон пытается утешить меня, потому что я была в ужасе, когда спросила его о молодой женщине с большой грудью. Он надеется, что я его не уволю.

— Я добавлю это в твое досье. «Любит женщин с сильными физиологическими функциями».

Его голос становится тише.

— Я не говорил о женщинах. Я говорил о тебе.

У меня пересыхает во рту, и не из-за виски.

— Мейсон?

— Да?

— Я должна кое-что сказать.

— Ты собираешься убрать одеяло с лица?

— Нет.

— Как-то неловко разговаривать с одеялом.

— Мне будет еще более неловко смотреть тебе в глаза, когда я буду говорить то, что должна сказать, так что, надеюсь, ты сможешь сделать для меня исключение хотя бы раз.

Я слышу, как он ерзает на кофейном столике, перекладывая вес с одного места на другое. Затем его голос раздается всего в нескольких сантиметрах от меня.

— Похоже, это будет что-то пикантное. Продолжай.

Мне нравится его хрипловатый голос – слишком сильно, на мой взгляд.

Я зажмуриваюсь и сжимаю стакан в руке так сильно, что удивительно, как он не разбивается.

— Ладно. Просто… дело в том… — Я на секунду замираю, беспомощно пытаясь подобрать нужные слова, пока мир медленно вращается у меня перед глазами. — У меня богатое воображение.

Тишина.

Я продолжаю: — А ты… ну, я знаю, что ты ничего не делаешь нарочно, ты просто такой, какой есть, очень, э-эм, мужественный и все такое, но… но…

Когда я не могу набраться смелости продолжить, Мейсон говорит: — Я снова тебя обидел.

Его голос звучит низко и напряженно, в нем больше нет той насмешки, которая звучала всего несколько мгновений назад.

Я откидываю одеяло и вижу, что он наклонился ко мне, уперев локти в колени, с выражением лица человека, которому только что сообщили, что его бабушка трагически погибла, занимаясь вязанием.

Это помогает мне справиться с косноязычием. И я начинаю говорить без умолку.

— Нет! Боже, нет, я не это имела в виду! Ты очень харизматичен, вот и все, – я имею в виду, когда ты не ведешь себя враждебно, – и мое сверхактивное воображение заставляет меня неправильно истолковывать некоторые твои поступки и слова, считая, что ты флиртуешь со мной, – о, Господи, ты зеленеешь, пожалуйста, не блюй, – и я просто говорю тебе это для того, чтобы ты не подумал, что сделал что-то не так, когда я начну вести себя как душевнобольная, потому что я действительно хочу тебе помочь, но ты был прав насчет того, что у меня не было большого опыта общения с мужчинами, кроме Роберта. Он был моими единственными серьезными долгосрочными отношениями, и я уже давно одна, и, наверное, из-за этого мое воображение разыгралось еще сильнее. И, боже мой, что я несу.

Всхлипнув, я снова прячусь под одеялом.

Мейсон позволяет мне некоторое время лежать в агонии, слушая бешеный стук моего сердца и молясь о том, чтобы у меня внезапно случилось кровоизлияние в мозг и все это прекратилось. Наконец он заговаривает.

— Ты считаешь меня харизматичным?

Этот ублюдок, похоже, забавляется.

— Ты что, издеваешься надо мной прямо сейчас?

Он игнорирует мою вспышку гнева.

— Ты так же сказала, что я мужественный. А до этого называла меня умным и веселым. Я прямо идеальный мужчина.

Я безнадежно вздыхаю.

— Я создала монстра.

Мейсон игнорирует и это.

— Что странно, учитывая, что я тебе не нравлюсь.

Я резко выпрямляюсь, комната кружится. Стакан падает на пол и закатывается под диван.

— Я никогда этого не говорила!

— Значит, я тебе в действительности нравлюсь?

Его голос по-прежнему звучит непринужденно, но челюсти напряжены, а глаза горят, и теперь я совершенно сбита с толку.

— Я… я… эм…

— Потому что тебе не следует этого делать.

Мы смотрим друг на друга. Внезапно становится очень трудно дышать.

Его голос понижается на октаву.

— Я не самый лучший мужчина, Пинк. Ты это знаешь. Я это знаю. Я плохой, и это никогда не изменится.

Мне удается собраться с мыслями и сформулировать связное предложение: — Я с этим не согласна.

— Потому что ты меня не знаешь, — следует быстрый и резкий ответ. — И потому что ты веришь в белых рыцарей и сказочные концовки. Но в этой истории я – темный рыцарь, тот, кто убивает принца, грабит замок и сжигает деревню дотла. Не романтизируй меня. Я того не стою.