— А когда ты начал заниматься каяками? — вырывается у меня, и я только потом понимаю, что перебила Кристин. — Прости, — добавляю я виновато. — Не хотела тебя перебивать.

Она смотрит на меня с тем самым взглядом, который говорит: я прекрасно понимаю, о чём ты сейчас думала.

— Всё нормально. Я уже закончила.

Она смотрит на Броуди. Он прочищает горло и встречается со мной взглядом.

— Тем летом. Сразу после того, как ты уехала.

В его глазах что-то есть. Что-то, чего он не договаривает. Я это чувствую, но не могу понять, что именно.

— Мы были уверены, что он сдохнет в первый же день, — вставляет Перри. — Тогда у него и бицепсов-то не было, чтобы весло удержать.

Я тут же перевожу взгляд на бицепсы Броуди. Сейчас они вполне способны удержать не только весло, но и целую лодку. С пассажиром. Со мной внутри. Хотя… зачем лодка вообще? Пусть просто держит меня.

Я хватаюсь за стакан с водой и делаю длинный глоток. Это хоть чуть-чуть скроет мой жар и краснеющее лицо. Холодный стакан к щеке — было бы слишком очевидно.

— Эй, — говорит Броуди, но глаза его смеются. — Ладно, я поздно расцвёл. В этом нет ничего стыдного.

Он смотрит прямо на меня, с той же знакомой, проникающей до глубины взгляда:

— Во мне многое изменилось.

Он пытается мне что-то сказать. Или мне просто хочется, чтобы он пытался?

А хочу ли я хотеть, чтобы он что-то мне говорил?..

Господи. Я никогда не терялась так из-за Броуди. Или вообще из-за кого-либо. Мы сидим вместе, как и тысячи раз раньше. Все те же детали, всё вроде бы знакомо. Но ощущается… иначе. Как будто я надела обувь не на ту ногу. Или лифчик поверх футболки. Кажется, надо всё с себя снять и начать заново, чтобы понять, что вообще я чувствую.

И да, возможно, не стоило бы использовать метафоры, в которых фигурирует «снимать», когда я уже не могу не обращать внимание на новые очертания тела Броуди.

Я машинально дотрагиваюсь до ворота рубашки, проверяя, не выглядывает ли бретелька бюстгальтера — будто все вокруг видят, насколько мне не по себе.

— Зато ты, наверное, всё такой же добрый, как всегда, — говорю. — Всё так же заботишься о братьях и сёстрах. О друзьях.

— Стараюсь, — пожимает он плечами.

Перри молча кладёт руку ему на плечо.

— Ты должна заглянуть к маме, как только вернёшься в город, — говорит Броуди. — Даже не жди, пока я приеду.

Я прикусываю губу. Я бы с радостью навестила его маму. Я обожала ферму Стоунбрук. Яблоневые сады. Клубничные поля. Козлята. И, конечно, родителей Броуди и всю его семью. Но это уже не так просто.

— Не уверена, что она захочет меня видеть, — наконец произношу. — Она, наверное, очень обиделась, что я не приехала на похороны бабушки Норы.

Вот оно. Слон в комнате.

Хотя… не чувствовалось, будто он был здесь до этого. Я ведь написала Броуди, что должна извиниться — и должна. Но мы всё время были вместе, говорили, смеялись… я как будто и не думала об этом всерьёз.

Но теперь я сама всё озвучила — и пути назад нет.

Слон затрубил. Затопал. Захлопал ушами. Что бы там слоны ни делали, чтобы заявить о себе — он сделал это.

Но даже несмотря на этого трубящего слона, лицо Броуди смягчается.

— Ей всё равно, Кейт. Она всегда тебя любила. И до сих пор любит.

Его спокойствие, его уверенность — в своей матери, в моей невиновности — немного смягчают мою вину. Немного. Когда бабушка умерла, мне было очень тяжело. И психологически, и эмоционально. Но это не оправдание. Я должна была постараться вернуться.

На похоронах был Броуди. И его мама — она поддерживала мою, помогала со всеми делами.

— Я должна была быть там, — тихо говорю.

Броуди кивает.

— Возможно, да. Но это не значит, что мама перестанет тебя любить. Или я, — добавляет он.

У меня перехватывает дыхание. Я опускаю взгляд на свои руки. Если я сейчас посмотрю ему в глаза, то расплачусь. Эта уверенность. Его принятие. Его спокойная привязанность… всё это просто разрывает меня изнутри.

Но я всё равно поднимаю глаза.

И вот он. Этот взгляд. Тот самый, что говорит: я тебя вижу. Я тебя понимаю. Я тебя знаю.

Этот человек и его нежность однажды просто разрушат меня.

На надгробии будет написано:

Здесь покоится Кейт Флетчер. Расплавлена добротой. И бицепсами.

Я уже собираюсь что-то сказать, но Броуди едва заметно качает головой. Его глаза скользят к брату.

Не здесь, — читаю я в его взгляде.

Я киваю, давая понять — поняла. Нам нужно поговорить. Но не здесь, не при Перри и Кристин, ставших невольными свидетелями.

Хотя, если честно, я бы не отступила. Сказала бы всё, что нужно, даже если бы это услышал кто угодно. Мне было бы некомфортно, да. Но если это цена за то, чтобы всё наладить между нами — я готова.

Но даже спустя столько лет, Броуди всё ещё оберегает меня.

— Я схожу к твоей маме, — говорю. — Обещаю.

Смотрю на Кристин, которая весь наш обмен взглядами наблюдала с приподнятыми бровями.

— Ты пойдёшь со мной. Мне бы хотелось, чтобы ты увидела это место.

И впервые за очень долгое время я правда с нетерпением жду возвращения домой.

Броуди

Я уже чувствую, насколько сложно будет сохранять здравомыслие, пока Кейт снова в городе.

Прошло всего несколько часов, а каждый грамм самообладания, за который я цепляюсь, оборачивается потерей ещё двух. Чувствую себя как на карусели в ярмарочном парке, пытаясь не расплескать кружку кофе. Только вот кофе — это моя решимость. И оно уже залило мне ботинки.

Логически я понимаю, что вероятность того, что у Кейт вдруг проснутся чувства, которых у неё никогда не было, — ничтожна. Она всегда любила меня как брата. Всегда. Но помнить об этом было куда легче, когда между нами были тысячи километров.

Теперь она здесь.

Рядом. Настоящая.

Сидит напротив меня, смеётся и улыбается, запивая сальсу водой и хрустя чипсами.

В этих коротких шортах и майке она выглядит так, будто её только что вытащили с обложки каталога для активного отдыха. Тонкие плечи, загорелая кожа, на которой рассыпаны веснушки — те самые, что всегда появлялись, когда она проводила много времени на солнце. Это странное чувство — смотреть на неё и одновременно видеть и ту девчонку, что когда-то задавала мне задачки в школьном автобусе, и ту женщину, которой она стала.

Перри и Кристин уже вернулись в отель, а мы с Кейт остались на десерт вдвоём. Когда я прошу принести нам две порции чуррос в дополнение к её заказу, официантка округляет глаза. Но я мог бы съесть и пятнадцать — при походах по 25–27 километров в день невозможно насытиться.

— Он только что сошёл с тропы Аппалачи, — говорит Кейт официантке. — Он бы съел всё в этом ресторане, если бы вы позволили.

Официантка понимающе кивает.

— Ага. Я сейчас вернусь.

Кейт качает головой, а я ухмыляюсь.

— Тебе повезло, что я заказал всего лишь одну дополнительную.

— Тебе бы, скорее, стоило есть что-нибудь с нормальными углеводами. Или белок, например, — парирует она.

— Ну конечно, Перри.

— Ты не посмел меня сравнить с Перри, — фыркает она, но глаза смеются.

— Я питался овсянкой, сваренной в пакете из-под сэндвича, три дня подряд, Кейт. Дай мне спокойно съесть мой десерт.

Она улыбается — ярко, свободно. Глаза светятся.

— Когда я поднималась на Килиманджаро, мои проводники заставляли меня есть больше, чем я думала, что смогу.

— Когда я поднималась на Килиманджаро, — передразниваю я. — Просто так, мимоходом, как будто это нормально.

— Замолчи. Я не единственный человек, который туда поднимался. Мы тут, между прочим, общаемся, Броуди. Ты любишь походы. Я тоже. Разговор как бы уместен.

— Мне понравилась твоя статья про Килиманджаро.

— Ты читал её?