Когда Дженна заканчивает с невестой и уходит, а Оливия провожает их и возвращается, она почти визжит от радости, бросаясь ко мне в объятия.

— Кейт Флетчер! Я думала, больше никогда тебя не увижу!

Она крепко обнимает меня, а потом отстраняется, оставляя ладони на моих плечах.

— Господи, ты такая красавица! Путешествия тебе явно на пользу.

— Спасибо. А тебе идёт замужняя жизнь.

Её рука тут же взмывает, мягко обхватывая округлившийся животик.

— Ты шутишь? Я полдня провожу, обнимаясь с унитазом. Мама всё твердит, что во втором триместре станет легче, но я уже давно в этом втором триместре — и, угадай что? Никаких улучшений. Уф! — Она обнимает меня снова. — Не могу поверить, что ты и правда здесь! Боже мой. Мама с ума сойдёт. И Броуди!

Она хмурится.

— Только вот Броуди сейчас нет. Он в походе. Пожалуйста, скажи, что ты останешься в городе достаточно долго, чтобы он тебя увидел.

Я начинаю смеяться — её искренний восторг будто разливает тепло по груди.

Когда мы ехали из Франклина в Силвер-Крик, я переживала, не будут ли Хоторны злиться, что я так и не сумела поддерживать с ними контакт. Но пока что — три из трёх: все встречают меня с теплом. Ну, если считать мрачную реакцию Перри за тёплую, а в его случае это именно так.

— Я уже видела Броуди. Я пришла к нему на тропе — с сюрпризом. Мы пришли, точнее. — Я тяну Кристин вперёд. — Это моя кузина, Кристин. Она всего на пару дней, а я останусь на всё лето.

Оливия замирает, на лице появляется выражение, которое я не успеваю распознать.

— На всё лето, — наконец говорит она, и что-то во мне сжимается. Неужели ей не нравится, что я собираюсь остаться? Она же только что обнимала меня как родную. С чего бы ей вдруг передумать?

Но Оливия тут же улыбается, протягивает руку Кристин, начинает расспрашивать, как мы сориентировались в горах и нашли Броуди, — и я отпускаю свои подозрения. Наверное, просто показалось.

— Обожаю, — говорит она, когда я кратко пересказываю, как выследила Броуди. — Уверена, у него глаза на лоб полезли. Это же так в стиле Кейт, серьёзно.

— Ещё бы, — добавляет Кристин. — Ты бы видела, с каким упрямством она выуживала нужную информацию.

Я не думала, что мои действия можно назвать «выуживанием», но, в общем, со стороны вполне возможно, что так оно и выглядело.

— Я ни капельки не удивлена, — говорит Оливия с теплотой. — Эта женщина всегда знала, как добиться своего. Когда я была в седьмом классе… вы тогда с Броуди были во втором, да? — Она смотрит на меня. — Помнишь, как ты убедила всю футбольную команду из частной школы в Хендерсонвилле приехать к нам на выпускной бал?

Та частная школа в Хендерсонвилле — это, кстати, та самая, в которой я училась с первого по третий класс. Папа платил за обучение, но потом мама устала возить меня туда каждый день и заявила, что мне придётся «справляться» с ребятами из Силвер-Крика. Сейчас я понимаю, что она сама была одной из этих ребят и, наверное, хотела уколоть отца — большого городского человека из Чикаго. Но тогда я восприняла её слова буквально и морально готовилась к худшему.

А нашла Броуди. И Хоторнов. Это было самое светлое, что случилось в моём детстве.

Я улыбаюсь воспоминанию.

— В нашей школе катастрофически не хватало симпатичных парней. Пришлось выкручиваться.

— А как ты их уговорила? — спрашивает Кристин, пережёвывая кусочек булочки с корицей.

— Даже не помню. Просто преподнесла всё так, будто это им в голову должно было прийти раньше меня.

Папа всегда говорил, что моя способность добиваться своего — это моя особая изобретательность. Сейчас мои финансы в порядке. Без излишеств, но хватает, чтобы путешествовать и держаться между проектами. Дольше пары месяцев я никогда и не простаивала. Но раньше… раньше я выживала только за счёт сообразительности. Как-то провела неделю в деревне в Зимбабве, меняя украшения и одежду на еду. Это было после Престона — парня, с которым я каталась первые два года, — но ещё до того, как у меня появился первый оплаченный текст. Тогда я всё писала на свой страх и риск, надеясь потом продать. Сейчас проще — можно предложить идею и получить аванс. Надо бы, кстати, написать своим редакторам насчёт материала о Грин-Ривере.

— Ты надолго? — спрашивает Оливия. Она смотрит на часы. — У меня есть пара свободных часов. Хочешь прокатиться к маме? Мы, наверное, застанем её в амбаре.

— С удовольствием. — Я смотрю на Кристин.

— Я за, — пожимает она плечами. — Только можно я захвачу ещё одну булочку?

Оливия улыбается.

— Бери сколько хочешь.

Мы выходим через заднюю дверь фермерского дома. Возле стены выстроились в ряд парочка машинок, похожих на гольф-кары, только с мощной резиной. Оливия садится в тот, что подальше от дома — там дополнительный ряд сидений — и заводит двигатель.

Пока мы катим знакомой дорогой через основную часть фермы к саду, в голове всплывают десятки воспоминаний: как я носилась по этим полям, как мы с Броуди сидели на клубничных грядках, поедая ягоды прямо с куста, пока нам не становилось плохо.

Броуди может и не здесь, но он — в каждом из этих воспоминаний. Он будто вплетён в мою душу. Вернуться сюда — всё равно что вернуться к нему.

И эта мысль… она согревает. Возвращаться домой — к Броуди. К ферме Стоунбрук. Если держаться за это ощущение, предстоящее лето кажется даже лёгким.

Но потом я вспоминаю, как он смотрел на меня за ужином. И как отреаговало моё тело на его появление.

Нет. Лёгким это точно не будет.

Захватывающим — может быть. Но не лёгким.

Кейт

Стоунбрук теперь — совсем не то, что раньше. Теперь это крупное хозяйство. Работники повсюду. Мы видели как минимум два десятка человек на площадке, когда подъехали, и столько же — пока шли к козлятнику.

— Все эти люди тут работают? — спрашиваю я. Ещё десять лет назад Стоунбрук ощущался как семейная ферма.

— Большинство сезонные, — отвечает Оливия. — У нас есть летний персонал, кто-то живёт прямо здесь, работает либо на ферме, либо помогает с мероприятиями. Некоторые остаются до сбора яблок осенью, потом всё снова стихает. Сейчас ты застала самый разгар.

— Даже не знала, — говорю я, с трудом успевая осмыслить всё, что вижу. — Удивительно, как сильно всё разрослось.

Она показывает на восточный склон слева от нас.

— Если посмотреть вон туда, увидишь, как расширяют кухню. Там будет ресторан Леннокса.

— Точно. Я видела пресс-релиз в инстаграме. — До того как он решил вернуться домой и открыть ресторан на территории Стоунбрука, Леннокс успел неплохо зарекомендовать себя как шеф в центре Шарлотта.

— Мы надеемся открыть ресторан примерно к рождению ребёнка. Не начинай, — добавляет она с улыбкой, — это будет сложно, но справимся.

Кристин высовывается из заднего сиденья.

— Вся семья тут работает?

— Почти, — отвечает Оливия. — Не Флинт, конечно. И не Броуди. А так — все остальные.

— Звучит как мечта.

Ну, для Кристин — да. У неё вся семья такая — все всё друг о друге знают, всегда рядом.

Мы останавливаемся перед большим амбаром, и Оливия глушит мотор. Меня окатывает волной ностальгии. В последний год школы я проводила тут кучу времени. Вернуться — будто вдохнуть давно забытый воздух.

— Кстати, о Броуди, — говорит Оливия, лукаво посмотрев на меня, пока мы идём к двери амбара. — Он, скажем так, неплохо преобразился за последние годы, а?

Кристин прыскает, я нервно смеюсь.

— Эм. Я… — я прочищаю горло. — В смысле?

— Кейт. Ну, брось. Я знаю, ты его так не воспринимаешь, потому что вы лучшие друзья, — она намеренно закатывает глаза, — но неужели ты не заметила? Он конкретно занялся спортом.

— Правда? — спрашиваю я, мотая головой. Пожимаю плечами. — Я… ну… нет, ничего такого. Может, он и выглядит… эм… по-другому, но не в плохом смысле. Он хороший. То есть выглядит хорошо. Хорошо по-новому.