Я поднимаю этот ужасный жёлтый миксер, будто представляю улику суду. Слова хлещут из меня, как бурный поток после грозы.

— Как я жила в этом доме и не знала, что здесь всё это? Это странно. Это тяжело. И я чувствую… вину? — Я с грохотом кидаю миксер на диван и провожу ладонями по животу. — Всё внутри будто размазано. Как будто это я виновата, что не знала. А потом я говорю с мамой — и она только подтверждает это. Я… вдруг думаю, а вдруг она права? Вдруг я была ужасной дочерью, Броуди? Или ужасной внучкой? Или и тем, и другим?

— Эй. — Он кладёт руки мне на плечи, и от этого я сразу чувствую, будто стою крепче. За какие-то десять секунд мой нервный словопад превратил рассказ о кухонной технике в полноценный сеанс терапии. — Ты не ужасная дочь, — говорит он. — И не ужасная внучка. Это всего лишь вещи. Ну не знала ты, что бабушка хранила у себя в шкафах. И что? Это ничего не значит.

— Но мне кажется, что значит. Я её любила. Но, кажется, я её не видела. Не так, как должна была.

— Ты просто не всё помнишь. Ты всегда была ласковой с бабушкой Норой. Она тебя любила. Я знаю, что любила.

— Тогда почему мама использует моё отсутствие отношений с ней как оружие каждый раз, когда мы разговариваем?

— Потому что твоя мама неуверенная в себе. И принижать других — её способ почувствовать себя лучше.

Мои глаза расширяются, и Броуди морщится.

— Прости. Наверное, это было слишком честно.

— Нет, ты прав. Просто я никогда не слышала, чтобы кто-то выражал это так просто. — Я качаю головой. — Я просто вспоминаю все те разы, когда мама пыталась… а я её отталкивала. Меня здесь почти не было. А когда была — сидела в своей комнате. Я считала, что я лучше её. Что она… не знаю. Но я помню, что говорила ужасные вещи.

— Ты была ребёнком. Мы все говорим глупости в подростковом возрасте. Но и она тоже говорила глупости.

Наш утренний разговор с мамой — тому подтверждение. Но всё равно приятно знать, что Броуди помнит, какой мама была.

Мне хочется его обнять, но я всё ещё чувствую, как вибрирует моё тело после его объятий. Если попробую ещё раз, у меня точно перегорит какая-то цепь.

— Это тяжело, Броуди, — тихо говорю я. — Теперь я понимаю, почему я столько лет бежала.

Он крепче сжимает мои плечи, тепло и уверенно.

— Всё. Больше никакого бегства. Ты справишься. Мы справимся.

Я улыбаюсь.

— Ты так добр ко мне.

— Завтра после твоего занятия по каякингу я заеду на грузовике, и мы отвезём первую партию в Goodwill. Может, если избавиться от мусора буквально, фигурально тоже станет легче.

На миг я забываю, что у меня завтра первое занятие по каякингу — что удивительно, учитывая, сколько я думаю о Броуди.

Броуди в походе.

Броуди в каяке.

Броуди, загорелый, без рубашки, на надувном круге.

Ладно, последнюю картинку я выдумала, но после того, как я вломилась к нему в дом на днях, у меня в памяти достаточно образов, чтобы вообразить его где угодно.

Но завтра валяться не придётся. И наблюдать я тоже не собираюсь. По телу пробегает волнение, пульсируя до самых кончиков пальцев. Я никогда не избегала вызовов… но каякинг по бурной воде может стать первым исключением.

— Ты не собираешься заставить меня пройти по порогам, да? — спрашиваю я.

Броуди смеётся.

— Даже за деньги бы не стал.

Я резко поднимаю взгляд.

— Но я же тебе плачу. Это же официальные занятия через школу. Мне надо тебе платить.

Он хмурит брови, как будто обдумывает.

— Ммм, технически — да, через школу. Но я поговорил с начальником, и Гриффин не против, если я буду заниматься с тобой отдельно. В любом случае, — добавляет он, убирая руки с моих плеч, — мы будем очень далеко от порогов.

Я поднимаю ладони к рукам, словно пытаюсь вернуть тепло его касания,

— И ты не передумаешь помогать мне с хламом даже после того, как мы проведём вместе всё утро? Ты будешь со мной весь день.

Он улыбается.

— Прямо как в старые времена. — Он бросает взгляд на часы. — Но сейчас мне правда нужно идти. У меня пара в два.

Я киваю и иду за ним к входной двери. Он останавливается на пороге, надевает очки. Оборачивается, улыбается. Его грузовик — прямо за ним, на борту закреплён ярко-красный каяк, а сама улыбка — тёплая, широкая.

— До завтра?

— Я тебя не заслуживаю, — говорю, слегка качая головой.

Я всегда так себя чувствовала, когда мы были подростками. Броуди всегда заботился обо мне. Успокаивал после ссор с мамой. Помогал готовиться к контрольным.

И вот мы снова здесь. Я ворвалась обратно в этот город — и как будто не прошло и дня. Мне снова нужен он. Я снова прошу его о помощи.

Он говорит, что я вдохновила его на что-то смелое. На что-то страшное.

А я сейчас не чувствую себя смелой. Я чувствую, как будто хочу выйти за порог и купить билет до Новой Зеландии.

Там, наверняка, найдётся о чём написать. Культура маори — невероятная. А еда? О да, о ней я бы точно смогла написать.

Но Броуди не в Новой Зеландии.

И эта мысль останавливает меня.

Десять лет я жила без него. Путешествовала одна. Десять лет мы вели разные жизни.

Почему это сейчас стало важно?

Я не знаю ответа. Я только знаю, что — стало.

Броуди

Прошло очень много времени с тех пор, как я в последний раз нервничал перед тем, как учить кого-то каякингу.

Я работал с новичками. С профи, которые просто хотели подтянуть технику. С подростками, считающими, что они и так всё знают, и с детьми, которые задают вопросы быстрее, чем я успеваю на них отвечать. Гриффин, когда может, всегда отдаёт мне самых сложных клиентов, потому что считает, что я лучше всех держу себя в руках.

Весь этот опыт, все эти случаи — доказательство, что волноваться мне не о чем. Я должен быть спокоен. Холоден, как огурец. Расслаблен. Всё под контролем. Если я могу успокоить десятилетнего пацана, до смерти боящегося, что ему в нос попадёт вода, и научить его делать мокрый выход из перевёрнутого каяка, я справлюсь и сегодня.

Я справлюсь…

Кейт вылезает из маминой Subaru в чёрном бикини и спортивных шортах, низко сидящих на её бёдрах. На плечи у неё накинута лёгкая белая рубашка, не застёгнутая — и мне открывается каждая линия её тела. Загорелая, подтянутая, она выходит из машины, и я понимаю: я ни черта не справлюсь.

Гриффин появляется рядом со мной, держа в руках форму отказа от ответственности, которую Кейт должна подписать перед выходом на воду. Он не требует, чтобы я взимал с неё оплату, но достаточно умен, чтобы не пропустить этот момент.

— Как у нас с уровнем воды? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от Кейт.

— Двадцать пять сантиметров, — отвечает он. — Поток — две тысячи кубов в секунду, средний…

Я сразу понимаю, когда его взгляд перемещается на Кейт. Он осекается, а потом шлёпает форму мне в грудь.

— Ого, — выдыхает он, когда Кейт приближается.

Вот и мои мысли.

— Представишь меня?

Я чувствую, как сжимается челюсть, как пальцы скручиваются в кулак, прежде чем я заставляю себя встряхнуться и прийти в себя. Я не имею права реагировать, как ревнивый самец. Я Тарзан. Кейт — моя женщина. Ты — с обрыва. Осталось только грудью постучать. И зарычать для пущего эффекта.

— Аааа, — протягивает Гриффин. — То есть когда ты говорил, что она твоя лучшая подруга, ты имел в виду — лучшая подруга… в которую ты по уши влюблён.

— Я не влюблён, — отвечаю почти рефлекторно.

Сколько раз я уже говорил это? Говорить, что я не влюблён в Кейт, — уже вторая натура.

— Ага. Именно поэтому ты напрягся, будто готов врезать мне за то, что я на неё посмотрел.

— Я не влюблён, — повторяю. — Я представлю вас. — Глотаю ком в горле. — Можешь…

Гриффин поднимает руки, останавливая меня.

— Лучше не надо, чувак. Я уважаю тебя слишком сильно. Что бы там у вас сейчас ни происходило, тебе точно не нужно, чтобы я туда вмешивался.