— Ну, я не выигрываю. Но дважды участвовал, и оба раза финишировал, не вылетая из лодки.

— Что это значит?

Он улыбается.

— Это значит, что я остался в лодке.

— Ага. То есть то, что мы видим в подборке — это те, кто не остался.

— Такое часто бывает. Пороги жестокие. Перевернуться легко, и когда вода кипит, иногда единственный выход — это мокрый выход.

Мокрый выход. Он уже второй раз использует этот термин.

— То есть то, чего не знал тот парень-проблема, когда перевернулся вверх тормашками?

— Именно.

Это уже второй раз, когда я слушаю, как Броуди говорит о каяках, поедая божественную мексиканскую еду. И я не жалуюсь. Это лучший формат получения новой информации. Я бы хотела, чтобы с этого момента всё узнаваемое сопровождалось тако и привлекательным преподавателем.

Любая тема становится интересной в таком окружении.

— То есть ты участвовал в гонке на Грине дважды? А ещё где-то выступал? — спрашиваю я. Я вообще-то только после просмотра видео начала задумываться, насколько серьёзно он в этом. Я нашла его имя в списке результатов, ахнула — Господи, он же реально может погибнуть, — запомнила его номер, и пересмотрела ролик, пока не нашла его. Опознать участников можно только по номерам или по цвету лодки — на них шлемы и снаряжение, с головы до ног. Гонка проходит в ноябре, значит, вода ледяная.

— Несколько раз, — говорит он. — Но нигде не было той же атмосферы, как на Грине.

— Народ на видео... Это всегда такая толпа? Колокольчики, гудки, все с пивом?

— Я же говорю — у гонки своя особенная атмосфера. — Он смотрит мне прямо в глаза. — Тебе стоит прийти, если будешь писать об этом. Или просто ради впечатлений. Думаю, тебе бы понравилось.

— Она в ноябре? — что-то шевелится внутри. Мне нужна причина остаться в Силвер-Крике подольше?

Он кивает.

— Пятого.

— Ты снова участвуешь?

— Скорее всего.

Мысль о том, чтобы увидеть, как Броуди гоняет вживую, вызывает дрожь в животе. Даже несмотря на то, что я всё ещё не могу поверить — этот Броуди, смелый, уверенный, каякер-экстремал — это тот самый Броуди, что был моим лучшим другом.

— Четыре тысячи шестьдесят семь разделить на триста восемьдесят один, — говорю я.

Он замирает, взгляд метается — как всегда, когда он считает.

— Десять целых шестьсот семьдесят четыре пять четыре ноль... — он делает паузу. — Хочешь, я продолжу?

Я смеюсь и качаю головой.

Он смотрит на меня с любопытством.

— Откуда это сейчас взялось?

Я прижимаю ладони к щекам.

— Сама не знаю. Наверное, пытаюсь убедиться, что ты всё ещё ты.

Он закрывает контейнер и уносит его к мусорному ведру.

— Не улавливаю.

— Не хочу показаться навязчивой, но мне до сих пор сложно представить, что школьный Броуди занимался чем-то вроде сплава по порогам.

Он облокачивается на стойку, скрещивает руки.

— А каким ты представляешь школьного Броуди?

— Математика, — отвечаю сразу. — Может, химию? И, конечно, работу на ферме. Хотя даже тогда ты всегда пытался всё рассчитать, сделать процесс эффективнее. — Я встаю, выбрасываю контейнер, и облокачиваюсь на стойку напротив него. Кухня узкая, наши ноги почти касаются.

— Всё верно. Но потом ты уехала. — Он вытягивает ногу и легонько задевает мою носком ботинка. Руки у него в карманах, и в его позе есть какая-то уязвимость, взгляд опущен. Наконец, он поднимает глаза: — Забавно, но именно твой отъезд заставил меня решиться сплавиться по порогам.

Меня сжимает изнутри.

— Почему?

Он пожимает плечами,

— Ты была такой смелой, Кейт. Восемнадцать лет — и ты просто собрала вещи и уехала, будто весь мир был твоим. Ты ничего не боялась. Через пару недель после твоего отъезда я пошёл с Флинтом на прогулку вдоль реки, как раз недалеко от Гориллы. Мы стояли и смотрели, как мимо проходят пятеро или шестеро каякеров, и я подумал — хочу так. Хотелось сделать что-то другое. Что-то страшное. И белая вода выглядела именно такой.

Я качаю головой.

— И ты просто… взял и сделал?

Он усмехается.

— Ну, не сразу. Сказал Флинту, он мне: «Ты сумасшедший, убьешься же». Но что-то во мне щёлкнуло тогда, и я не смог это забыть. Так что я позвонил в Triple Mountain и записался на курс для новичков.

— А теперь ты у них работаешь?

Он кивает.

— В то первое лето я прошёл только пороги первого и второго класса, но этого оказалось достаточно, чтобы подсесть. С тех пор каждое лето, и когда только могу, я на воде.

— Всё из-за меня? — дразню я. Толкаю его носком в ответ. — Я всегда боялась, что ты совсем не вспоминал обо мне, когда я уехала. А потом, после последнего раза, когда я тебя игнорировала столько времени, я даже надеялась, что не вспоминал. Мне казалось, я не заслужила.

Он долго смотрит мне в глаза, потом протягивает руку, ладонью вверх. И я, не раздумывая, вкладываю свою в его, позволяя притянуть себя через кухню и прижаться к нему. Его объятия тёплые и крепкие, и я прижимаюсь к его груди, когда его руки обвивают меня за поясницу.

Это может быть дружеское объятие.

Это есть дружеское объятие.

Но мои чувства никуда не делись. Всё внутри меня реагирует. Я чувствую каждый миллиметр его тела, где мы соприкасаемся, и всё пульсирует теплом.

(Он тоже это чувствует? Или это только у меня всё внутри искрится?)

И этот запах. И как он ощущается. Я никогда не обнималась так, как сейчас.

— Я думал о тебе каждый день, Кейт, — тихо говорит он в мои волосы. — Я никогда не переставал о тебе думать.

О.

О, это признание творит со мной странные вещи. Я закрываю глаза, прикусываю губу и на миг позволяю себе представить, как это было бы — поднять голову, встретиться с его взглядом и поцеловать его.

Но он двигается. Выпрямляется, ставит руки мне на плечи и мягко отодвигает назад. Потом отходит от меня на шаг.

А потом ещё дальше, чем был до объятий.

Это было…

Я едва сдерживаюсь, чтобы не наклониться и не понюхать свои подмышки. Может, я плохо пахну? Я весь день рылась в шкафах. Вполне возможно, что от меня несёт нафталином и старостью.

Или он почувствовал искру — и решил, что подаёт мне неверные сигналы?

Но он же сказал, что всё это время думал обо мне.

Я… черт побери, я запуталась.

— Уррб, — издаю я какой-то нечленораздельный звук. И, видимо, у меня ещё и язык заплетается.

— Мне пора, — говорит Броуди в тот же самый момент, как я выдыхаю:

— Спасибо за обед.

— Без проблем, — говорит он, пока я говорю:

— Да. Конечно.

Мы оба смеёмся, и напряжение между нами немного спадает. Хотя… почему оно вообще есть? Между нами никогда не было неловкости.

— Я нашла ручной миксер KitchenAid, — выпаливаю я. — Прямо в коробке. Ни разу не использовался.

О нет. Началось. Моя словесная мясорубка. Меня снова накрыла нервозность, и на этот раз Броуди даже не голый.

Он смотрит на меня с лёгким удивлением.

— Что?

Я киваю.

— Он цвета детской какашки.

Это, по крайней мере, заставляет его улыбнуться. Я забавная, когда волнуюсь! Ура!

— Кейт, о чём ты вообще говоришь?

Мне кажется, я будто зависла над всем этим и смотрю на себя со стороны — как я несу полный бред — но остановиться уже поздно. Я прошмыгиваю мимо него в гостиную, подхожу к куче кухонных прибамбасов, складывающихся у камина.

— Я посмотрела в интернете — этот миксер не продавали с 1987 года. Это была эксклюзивная модель на QVC. — Поднимаю коробку и протягиваю ему. — Смотри. Ужасный же цвет, правда?

— Очень 1987, — говорит он. — Знаешь, ты могла бы его продать. Уверен, найдутся люди, которым такое нравится.

— Может быть. Мама хочет, чтобы я продала как можно больше. Но, скорее всего, я просто отвезу всё в Goodwill и пожертвую. Вдруг кому-то повезёт найти винтажный KitchenAid. Самое сложное — я всё время натыкаюсь на вещи, которые раньше никогда не видела. Мама говорит, большая часть шопинга пошла уже после моего отъезда, но некоторые штуки явно тут намного дольше.