— Да, — просто говорю я. Раз уж на то пошло — пусть знают.

Она улыбается.

— Так и думала.

Следующие десять минут я подробно рассказываю обо всём, что произошло в тот день, когда Диллон Карсон уверяет, что едва не утонул.

— Любой спорт несёт в себе определённый риск, — говорю я, чувствуя, как пульс, наконец, возвращается к норме. — Футболист, выходя на поле, понимает, что может получить травму. Но он также знает, что у него больше шансов, если он будет слушать тренера, а не бросаться на самого крупного соперника, думая, что справится в одиночку. Мои ребята понимают, что, оказавшись на воде, они могут пострадать. И вероятность этого возрастает, если они ведут себя глупо или самонадеянно. Но если они слушают, если внимательны, я сделаю всё от меня зависящее, чтобы они были в безопасности.

В этот момент мне даже немного жаль, что я не в романе Джона Гришэма. Я готов выдать: Дамы и господа присяжные, — своим лучшим голосом а-ля Мэттью Макконахи, ударить кулаком по трибуне и воскликнуть: Я невиновен, Ваша честь! Невиновен!

Но сегодня никаких решений не будет. Голосование состоится позже, летом, после того как совет тщательно «обдумает и оценит» все детали.

После того как Нэнси Шелборн задаёт мне ещё с полдюжины вопросов — начиная от того, где я получил диплом преподавателя, и заканчивая тем, вижу ли я себя жителем Силвер-Крика до конца жизни (понятия не имею, к чему был этот вопрос), — встреча завершается.

Джон Тэлбот показывает мне два поднятых вверх больших пальца с другого конца зала, отдаёт короткое военное приветствие и исчезает за дверью. У него дома дети, а собрание затянулось, так что я не виню его за уход. Мы ещё созвонимся, всё обсудим.

Следом меня окружает семья — обнимают, хлопают по плечу. Мама отводит меня в сторону.

— Ты хорошо выступил, Броуди, — говорит она мягко.

— Спасибо, мам.

— Удивительно, что эта сумасшедшая Нэнси Шелборн не потребовала твои баллы по экзаменам. Хотя, если бы потребовала — вот тогда бы и показали ей! — мама улыбается.

Я бросаю взгляд за её плечо — там, у задней стены, стоит Кейт, ждет меня.

Мама следует за моим взглядом.

— А-а, ясно…

Я качаю головой.

— Прости, я просто…

— Ой, да замолчи. Я же знаю, что не могу с ней тягаться. Но всё-таки интересно… — она наклоняет голову к Кейт. — Как дела? Как ты сам?

Три коротких слова — а вопросов в них на тысячу. Я стараюсь вложить в ответ как можно больше уверенности. Мама всё равно будет волноваться, но я стараюсь.

— Мы друзья, мам.

Она прищуривается.

— Чувствую, ты что-то недоговариваешь.

Я многое недоговариваю. Вчера я попробовал подать сигнал, открылся, но Кейт отшатнулась. Хотя я уверен — она что-то чувствует. Так что сдаваться я пока не собираюсь. Но и рассказывать семье пока рано.

— Рассказывать нечего. Обещаю.

Мама тяжело выдыхает.

— Ох, милый. Ни капельки тебе не верю.

Я наклоняюсь и целую её в щеку.

— Спасибо, что волнуешься. И спасибо, что пришли. Это многое значит.

Когда моя семья уходит, в комнате остаёмся только я и Кейт. Я останавливаюсь прямо перед ней.

— Привет. — Прячу руки в карманы брюк. — Спасибо, что пришла.

Она кивает, улыбается.

— Я бы не пропустила. Ты был потрясающим, Броуди. Прямо на «отлично с плюсом».

Я усмехаюсь.

— Приму с благодарностью.

Она берёт меня под руку, и мы идём к стоянке, к маминому Subaru.

— Ты хорошо выглядишь в костюме, — говорит она. — Мне нравится твой галстук. И приятно снова видеть тебя в очках.

— Надел их, чтобы выглядеть более… учительским. — Я снимаю очки и убираю в карман рубашки. — Получилось?

Она улыбается.

— Определённо. Но если серьёзно, ты был очень убедительным. И мне понравилось, как ты не побоялся указать на поведение Диллона. Это было важно.

Она всё ещё держится за мою руку, когда мы подходим к её машине. Я позволяю ей потянуть меня ближе — мы оба облокачиваемся на водительскую дверь.

— Надеюсь, это хоть что-то изменит.

— А если нет? — спрашивает она. — Я уверена, что всё будет хорошо. Но вдруг?..

— Наверное, останусь преподавать. Гриффин ещё пару месяцев назад спрашивал, не хочу ли я работать у него в Triple Mountain на постоянной основе. Это заманчиво, но… не знаю. Мне кажется, то, что я делаю в школе, — это важно. Было бы тяжело всё бросить.

Она кладёт голову мне на плечо, руки обнимают моё предплечье.

— Ты всегда светишься, когда по-настоящему взаимодействуешь с людьми. Мне легко представить, как ты это делаешь в классе.

Кейт рядом, так же близко, как и прошлым вечером. Но сейчас это просто тепло и поддержка. Мы оба знаем — между нами пробегает искра, и это не исчезло с тех пор, как она вернулась в город. Но я ценю и то, что она умеет быть рядом вот так. Я хочу этой химии. Но хочу и дружбы.

Сердце сжимается. Я хочу её.

— Как прошёл день? Что-то удалось разобрать в доме?

— Немного, — отвечает она, зевая. — Полдня рассматривала фотографии родителей до моего рождения.

— Ты раньше их не видела?

— Никогда. Я честно думала, мама выкинула всё, что напоминало ей о папе. Я видела только те снимки, где я тоже есть. А эти… они вдвоём, совсем молодые. И выглядят такими счастливыми. Не то, чего я ожидала.

— Но они ведь поженились, Кейт. Значит, любили друг друга.

— Логически я это понимаю. Но представить тяжело. У меня нет ни одного воспоминания о них вместе. Они всегда были разведены. А мама всегда — злилась из-за этого.

Неудивительно, что Кейт сложно представить собственный счастливый финал.

— Брак не всегда заканчивается так, — говорю я.

Она кивает, не поднимая головы, и я чувствую, как она качается у меня на плече.

— Я знаю. — Она сжимает мою руку. — У тебя всё будет по-другому.

— Почему ты так уверена?

Она поднимает голову, смотрит мне в глаза.

— Потому что ты веришь, что будет по-другому. — Улыбается. — Это твоя мама мне сказала. И я думаю, она права. Вера в то, что любовь может быть вечной — это уже половина победы.

Это действительно в духе мамы. И она права. Я верю, что брак может быть настоящим и долгим. Когда я думаю о будущем, я всегда представляю его вдаль — до внуков и правнуков — и всегда рядом та, кого я люблю.

Я не настолько наивен, чтобы верить, будто всё всегда заканчивается так, как хочется. В жизни случается всякое. Люди умирают. Мы совершаем ошибки. Нас предают, обманывают, разбивают нам сердца. Но можешь называть меня оптимистом — я всё равно предпочту верить, что хорошее возможно. Что настоящая любовь способна выдержать любое испытание.

— А ты как думаешь? — спрашиваю я. — Ты веришь, что любовь может быть вечной?

Она долго смотрит на свои руки.

— Я стараюсь, — наконец отвечает. А потом, уже с большей уверенностью: — Я хочу верить. — Она пожимает плечом, почти игриво, и улыбается. — Жаль только, что весь этот багаж, который я с собой таскаю, такой тяжёлый.

— По-моему, ты неплохо с ним справляешься.

— Вот в том-то и дело. Я его не несу. Я заперла всё здесь, в Силвер-Крике, и просто уехала. Я же тебе говорила — в отношениях я умею только одно: убегать.

Она произносит это будто в шутку, но я слышу в её голосе правду.

— Не верю. Тебе не нужно убегать. И ты заслуживаешь быть счастливой. Я буду повторять это, пока ты сама не поверишь.

Остаётся только надеяться, что однажды она и правда в это поверит.

Кейт

Я нервничаю перед завтраком с семьёй Броуди.

Не должна бы — я ведь люблю Хоторнов, и знаю, что они любят меня. Но с моими чувствами к Броуди, которые меняются с каждой минутой, я боюсь, что его мама сразу всё увидит по моему лицу. Гипотетически, если я действительно что-то чувствую к Броуди… одобрила бы его семья такой выбор? Они знают обо мне почти всё. Но любить меня несмотря на мои недостатки — это одно, а хотеть, чтобы их сын жил с этими недостатками всю жизнь — совсем другое.