На самом деле я читал всё, что она когда-либо публиковала. Вплоть до ответов в комментариях на её посты в инстаграме.

— Читал, — говорю наконец.

Она облегчённо вздыхает.

— Это была потрясающая поездка.

Она смотрит в окно, за которым мягкие синие и зелёные холмы тянутся до горизонта.

— А про тропу Аппалачи получится хорошая история? — спрашивает.

— Безусловно. Это не просто поход. Вокруг всей этой культуры — особенно среди тех, кто проходит тропу целиком — сформировалась целая экосистема. Ты умеешь находить истории, скрытые под поверхностью. А здесь их полно.

Она наклоняет голову, изучая меня.

— Ты читаешь всё, что я пишу?

По щекам ползёт жар, но отрицать бессмысленно. Друзья должны читать друг друга, верно?

— Конечно читаю.

И её улыбка, в ответ, пробирает до самого нутра. Чёрт, как же хорошо делать её счастливой.

— Как твой отец? Он всё ещё в Париже?

— Он везде. Ты же знаешь. Но да, у него всё ещё есть квартира в Париже. Там я и останавливаюсь, когда бываю в Европе.

— Он всё ещё в той же компании? Отвечает за...

Я пожимаю плечами — не помню, чем он занимается.

— Слияния и поглощения. Да, всё то же. Та же компания. Та же сумасшедшая командировка каждые три дня.

— Ну, у вас в семье это, похоже, в крови.

На долю секунды в её глазах что-то мелькает, но она быстро улыбается.

— Похоже, да.

— Расскажи про Кристин. Насколько я помню, в детстве вы с кузинами не особо общались.

— Так и было. Мы виделись иногда, на семейных сборищах. Но потом я застряла в Чикаго во время снежной бури, лет пять-шесть назад. Искала, где переночевать, и Кристин приютила меня как бездомного щенка. И не отпустила.

— Спорим, ты была в восторге?

— Я сопротивлялась изо всех сил. Но Кристин настояла. Сказала, что я ей нужна, и я сдалась. Теперь, когда я бываю в Штатах, она всегда даёт мне приют.

— То есть ты была в Штатах? Недавно?

Её плечи опускаются, лицо меняется. Наконец она кивает.

— Несколько раз.

Меня будто кольнули. Было бы проще, если бы её мама не уехала из Сильвер-Крик. Кейт всегда умела избегать мать. Но её мать переехала четыре года назад — сразу после похорон бабушки.

— Я не избегала тебя, Броуди, — говорит она мягко, будто чувствуя моё беспокойство. — Я избегала Сильвер-Крик. Избегала... — она глубоко вздыхает. — Вины, наверное.

Я понимаю. Правда, понимаю. Но почему она не сказала? Почему не объяснила?

— Ты же знаешь, что я не осуждал тебя за то, что ты не приехала на похороны. Мы могли бы...

— Должен был осудить, — перебивает она. — Вот что я пытаюсь сказать. У меня не было уважительной причины не приехать. Я просто злилась на маму. А знала, что этим сделаю ей больно.

— Значит, ты и правда не застряла в Маниле, — вспоминаю её оправдание.

— Застряла. Там и правда была ужасная погода, сильные бури, все рейсы отменили. Но я узнала о похоронах ещё до того, как началась эта буря. У меня было два дня, чтобы уехать. И я не уехала.

Она качает головой.

— Знаешь, что самое паршивое? Я даже не помню, из-за чего мы тогда с ней поссорились. Наверное, она опять настаивала, чтобы я вернулась домой. Остепенилась. — Она усмехается. — Последний раз, когда мы разговаривали, она сказала — цитирую: «Кэтрин, когда ты наконец поймешь, что разрушаешь свою жизнь точно так же, как твой отец?»

Я не могу осуждать Кейт за её решения. Мой жизненный опыт — это бесконечная поддержка со стороны семьи. И я знаю, насколько это привилегия. Если бы мне пришлось переживать всё то, что доставалось Кейт от её матери, я не уверен, что поступил бы иначе.

— Как бы то ни было, — продолжает она, — я не должна была вычёркивать тебя из своей жизни. Прости. Я отвернулась от всего, что хоть как-то напоминало мне о доме. А потом прошло столько времени, что я уже не была уверена — захочешь ли ты вообще услышать обо мне. Оставаться в стороне казалось проще.

— Я всегда хочу видеть тебя, — говорю я. — Что бы ты ни сделала, Кейт. Мы семья.

Может, не в том смысле, в каком мне бы хотелось… но я готов принять любую форму близости.

Она шмыгает носом.

— Я знала, что ты так скажешь.

Я улыбаюсь.

— И всё равно держалась подальше?

— Не пытайся понять. Всё равно не получится. Я просто... развалина. Вот и всё.

Я смеюсь и протягиваю руку. Она вкладывает свои пальцы в мои, и я тут же сжимаю их, не желая отпускать.

— Ты не развалина. Ты здесь. А значит, мы идём дальше отсюда.

Её выражение становится мягче.

— Спасибо, что не наорал на меня, — говорит она и отдёргивает руку. Я сжимаю ладонь в кулак, мгновенно скучая по её тёплой коже.

— Можно я задам тебе один вопрос?

— Хочешь — дюжину. Я тебе всем обязана.

— Что изменилось?

Я прячу руки под столом — единственный способ удержаться и не потянуться к ней снова.

Просто друзья. Просто друзья. Просто друзья. Повторяю в голове, как код от сейфа, в котором лежит миллион долларов. Если я хочу пережить это лето, мне придётся держать себя в руках.

— Что ты имеешь в виду?

— Что заставило тебя вернуться домой сейчас, если столько лет ты держалась подальше?

Она опускает взгляд на салфетку. Поднимает её и начинает складывать, снова и снова, по новым линиям.

— В основном — дом, — наконец говорит она. — После смерти бабушки я всё оставила на маму. А когда она попросила помощи, у меня не было ни морального, ни человеческого права отказать. — Она пожимает плечами, её лицо омрачается. — Но ещё и потому, что я наконец в лучшем месте... внутренне. Учусь брать ответственность за свои решения. Понимать, зачем я что-то делаю. Да, мама всегда делала так, что мне казалось преступлением хотеть уехать из Сильвер-Крик. Но это не оправдание, чтобы мстить ей тем, что я сама же и страдаю. Я не хочу жить по принципу «ты мне — я тебе». Я хочу делать правильные вещи. А вернуться и помочь — это правильно.

— Я купил дом на той же улице, где был дом твоей бабушки, — говорю. — Помнишь тропинку, которую мы проложили через лес? От дома бабушки до заднего сада на ферме?

— Это было так тяжело, — смеётся она. — Худшее развлечение из всех.

— Ну давай. Ты обожала тот мачете.

Она морщит нос.

— Ладно. Мачете я и правда обожала.

— В общем, тропа до сих пор там. Сейчас она уже шириной, как для квадроцикла. И она как раз выходит к моему дому. Я часто ей пользуюсь, когда надо срочно на ферму.

— Броуди, да мы же первопроходцы! Я горжусь собой!

— Я каждый раз думаю о тебе, когда иду по ней.

Она ловит мой взгляд. Что-то в её глазах — вопрос, эмоция, воспоминание. Если бы она знала, насколько часто я думаю о ней. Сколько всего в моей жизни связано именно с ней.

Я прочищаю горло.

— Участок, кстати, ухожен. Наверное, твоя мама кого-то нанимает?

— И для газона, и для уборки пару раз в год, — кивает она. — Наверное, она с Фримонтом всё ещё приезжает пару раз в сезон?

— Да, я их вижу. Летом особенно. Убегают от флоридской жары, наверное.

— Я и не представляю, зачем ещё она держала дом столько лет.

— Честно? Я удивился, что она вообще съехала. Она столько говорила тебе, что нельзя сбегать из города… а потом сама сбежала первой же.

— Вот именно. Я тоже до сих пор не понимаю. Но в этом ничего нового. Мы с мамой никогда не понимали друг друга.

Моё сердце сжимается от боли за неё. Я помню, как она злилась на мать. Как приходила к нам на ферму — даже не зная, дома ли я — просто чтобы быть не дома. В старших классах она, наверное, проводила в козлятнике с моей мамой больше времени, чем кто-либо из нас.

— Здорово, что мы теперь соседи, — говорит она.

Я киваю.

— Да. Я рад, что ты вернулась.

И чуть не смеюсь сам с себя. «Рад»— такое маленькое слово для того, что я на самом деле чувствую. Я рад, конечно. Но я ещё и боюсь до чертиков.

— Просто пришло время, — говорит она. Потом выпрямляется, делает глубокий вдох, будто возвращаясь в момент. Когда она снова смотрит на меня, её взгляд ясен, в нём — решимость. — Я понимаю, что должна научиться смотреть трудностям в лицо. Я больше не хочу убегать.