Роуз слабо улыбнулась посеревшей Джой, и, дождавшись, пока она снова посмотрит на неё, указала пальцем на кофе. Остывший. Точно остывший. Холодный кофе — то ещё пойло.

      — Подумай лучше о том, как тебе выплеснуть твоё горе, наконец, — сказала Роуз, — а не как надёжнее его запереть. Твоя жизнь продолжается, Джо. Она не остановилась. Подумай. Правда, подумай об этом.

      Роуз нажала на кнопку селектора, открывающую дверь, вместо своей заледеневшей напрочь сестры, и покинула ею кабинет.

Шагая по переливчатому мрамору главного офиса «БМВ», Роуз с ноткой грусти около сердца оглядывалась вокруг. Она проходила здесь тысячный раз, и каждый раз испытывала это ощущение — восхищение, смешанное с больной печалью. Её сестра добилась невероятных успехов для этой корпорации. Джой — да будет ещё негромко сказано — подняла её с колен, превратив из нищенки в светскую леди. Среди сотен знакомых Роуз не нашлось бы ни одного человека, который мог бы управлять целой корпорацией настолько профессионально и беспристрастно, как это делала Джо. Да что там. Джой Джет по-настоящему было чем гордиться, и она та самая, что из топа легендарных бизнес-вумен, она — воплощённый шаблон про успешный успех.

      И, конечно, Роуз восхищалась сестрой. Иногда ночами не могла спать, читая все на свете статьи и интервью с Джой Джет, находясь от неё за тысячи километров, всё думая: «Как бы я хотела сказать тебе это лично, я должна быть рядом».

      Но правда в том, что её не было.

      Она не видела, как Джой становится взрослой, глаза в глаза, не замечала, что происходило с ней, что она переживала и чем жила. Эта вина проносилась с ней через долгие годы и затяжные часы. И сейчас. Вина — это последствия ошибок, а иногда и вынужденных шагов, когда иначе просто нельзя было поступить. Се ля ви, такова жизнь — дорога проб, выборов и ошибок. Можно страдать от этого паразита день и ночь, и позволять ей не давать тебе спать, потому что ты же заслужила, но стоило ли оно того? Роуз девятнадцать лет видела улыбки своих детей поочерёдно, обнимала свою жену, и понимала, что нет. В сущности, всё, что она могла сделать спустя эти годы — это не повторяться, иначе бы это означало победу вины над ней. Вина ведь такая чёртова сука.

      Джой тоже нужно, нужно, видимо, больше времени, чтобы осознать это — и Роуз не сомневалась, что она справится. Её сестра потрясающая, умная, сильная женщина. Это общеизвестный факт. А Роуз не понаслышке знала, что такие женщины, как она, не разрушаются. Монолитные стены вечны.

Листомиров

2. Гротеск

Чувство вины заглушается лишь вином:

с каждым глотком

исчезает

моя

печаль.

Черным пятном на могиле твоей венок,

бледные ангелы хмурятся

и молчат.

Джой всегда хотела большой дом. Всегда, возвращаясь в просторные апартаменты на тридцать втором, она планировала, что однажды переберется подальше от всех этих бездушных небоскребов. В спокойном районе ЛА. Джой представляла его огражденным от всего остального мира высокими воротами и зелёной изгородью. И сам дом, в общем-то, не был проблемой… Ей мог бы подарить его папа, она могла даже купить его сама — в восемнадцать, двадцать, двадцать три, когда угодно. Но Джой планировала не так: она хотела построить его с нуля.

Она хотела, чтобы все шло четко по плану, чтобы ни одно движение в проекте, стройке, ремонте и даже въезде не несло за собой материальный шлейф бессмысленности, как это было со всем остальным. Она вложила в него все свои немногочисленные чувства и творческие порывы, только когда поняла, что пришло время.

Стройка, планировка, каждое окно и угол — все это Джой контролировала с воодушевлением и приятным чувством тянущего предвкушения. Как перед первым поцелуем с той, в кого безмерно влюблена.

В свои тридцать Джой возвела три этажа безупречности. Фьюжен и хай-тек, и даже чуть-чуть неоклассики.

Джой сравнивала с реальностью сначала архитектурный проект, затем — дизайнерский. Подолгу стояла с планшетом в руках и смотрела на свой дом с разных сторон.

Кованые перила, лестница из черного мрамора, картины, которые оказались способны ее взволновать — все приобретены на аукционе, и арты от современного иллюстратора на заказ, где много красок и… Их с Летой. Они были на них. Фрагментами и неузнаваемыми деталями для других.

В ее доме было много зелени. Маленькие окна на третьем, панорамные — на первом и втором. Окна были сделаны из пуленепробиваемого поликарбоната, потому что у Леты была фобия стекол. Она говорила: «Я смотрю сквозь них и мне кажется, что сейчас в меня врежется пылающий самолёт». Поликарбонат в доме был матовым, чуть искажающим картинку радугой. Полностью тонированным.

Электрический камин, прозрачным кубом встроенный в стену, диван в зале как насыщенный изумруд в нежных тонах… Всё выглядело именно так, как Джой себе представляла. Особенно она любила закрученную лестницу и цветущую бугенвиллею между перил — сочетание тяжёлого камня, грубой ковки и этих маленьких, розовых, тонких цветов.

И, черт, всё это — свою большую и теплую мечту — Джой сменила на стены из кирпича, тонкие окна с Эйфелеву Башню и бар с одиннадцатью видами виски. Лофт как из массмаркета.

Она засмеялась сама себе и выпила ещё виски. Одна среди этих чужих стен, которые быстренько слатали на заказ, в пятницу вечером.

Гротескно, не правда ли? Так говорил папа. Это слово. Гротескно.

Дом, который она взращивала с такой любовью, посерел для нее в один миг. Тот, которым она его помнила, жил теперь только в памяти. В реальности Джой словно оказывалась в сухой и жаркой Сахаре, где нечего пить, есть, негде спать и даже лечь, чтобы дикое солнце не сожгло тебя до самых костей. Именно поэтому она оказалась здесь. В доме ее мечты они с Летой успели пожить несколько месяцев, а здесь, в этой безликой катастрофе кирпичей и холода, Джой жила одна. Слишком много значили для нее четыре ублюдских стены. Именно поэтому она избавилась от своих апартаментов, в которых они жили до: их купила какая-то слащавая парочка молодожёнов, и Джой до сих пор от этого передёргивало.

Если бы они знали, что там произошло.

Джой едва успела вернуться с работы — что-то сегодня чересчур рано, аж в семь. Обычно она застывала в одной точке часов до одиннадцати, и выходила из офиса последней, под сочувствующий взгляд охранника на выходе. Ну да, конечно. Только охранник её ещё не жалел.