Таких Мэгги за всё время её работы было много, как по шаблону. Наверняка их всех штамповали на одном заводе, где-нибудь в недрах Китая. Их легко было распознать и без труда списать в безработный класс, если они становились для Джой слишком настойчивыми или надоедливыми. Если нет, то обычно всё кончалось хорошо. Они благополучно забывали о намерении залезть в её кошелёк через постель, и Джой только поощряла их проснувшийся здравый рассудок. Все счастливы и при работе, никаких личных факторов.
Но Роуз, похоже, так не считала.
— Так, может, это сама вселенная тебе говорит, что пора бы немного расслабиться? — спросила она.
Джой тоже хотела бы спросить. Она бы поинтересовалась: «Издеваешься?» Но выслушивать аргументы, почему это не так, она не хотела больше, чем желала задавать вопросы.
— Я не напряжена.
— Да перестань, Джо, — почти отчаянно протянула Роуз; в ней не было и капли доверия к уже приевшимся заверениям сестры, что «всё нормально», — пора возвращаться в обычную жизнь. Ты как овощ живёшь эти годы. Годы! Чем дольше ты себя загоняешь в это состояние, тем сложнее тебе будет выбраться, ты хоть понимаешь это? Как ты собираешься дальше жить?
Джой вздрогнула. Слова Роуз неприятно загорелись в груди, словно сам огонь пнул её горящим ботинком по сердцу. Словно камень, который она старательно прятала под рёбрами, выскользнул на видное место, и теперь все видели, что у Джой внутри тот самый камень. Он не позволял ей даже полноценно дышать, не то, что говорить о какой-то будущей жизни, которая где-то теоретически есть.
И да, чёрт возьми, Джой вполне себе это замечала! Только что это меняло? У неё совсем не было сил выталкивать этот камень за пределы себя. Совсем. Для чего это? Разве что-нибудь глобально изменится? Ничего. Вся жизнь Джой — как пробка — пуста.
— Я всё понимаю, — ответила она. — Но я не хочу. Ничего, — в её голосе блеснула сталь, которую так старательно маскировали успокоительные. — Теперь твоя очередь — можешь это понять?
— Нет, — с той же жёсткостью отразила Роуз. — Ты сейчас просишь меня понять то, что моя сестра добровольно хоронит себя заживо. Ладно, ты не готова к каким угодно отношениям, но в жизни есть ещё миллион вещей, которые было бы неплохо начать замечать снова. Джой. Два года. Два. Это целая вечность.
Ей даже не хотелось отвечать на это.
Для Джой два года пронеслись как два дня. И эти дни были не о работе, которой она отчаянно завалила себя по самые уши, что видели другие; и не про внезапный переезд из своего дома мечты в лофт, что принесло тысячу тысяч забот; и не про полное отсутствие на праздниках и приёмах, при очевидном физическом присутствии; и даже не про алкоголь, которым она глушила свой же собственный вой.
Джой не нравилось себя жалеть. И ещё больше ей не нравилось, когда это делал кто-то другой. Поэтому, пожалуй, вместе с молчаливой агонией эти два года принесли ей кавалькаду из боли и ненависти к ней. Первое время, чуть погодя, когда она вернулась в быт без Леты, Джой накрыло такой волной из этих двух составляющих, что она бы давно слетела с катушек. Да, серьёзно — она чуть не сошла с ума.
Но потом Джой начала добавлять в виски транквилизаторы, и её паразитическая волна будто замерла. Осталась стоять на месте. Между Джой и безумной болью стояла яркая белая линия из таблеток, стёртых в порошок, но если бы эта линия вдруг исчезла… Безумная боль, как свора голодных, разъярённых собак, заражённых бешенством: она всегда была начеку, только шевельнись.
Жизнь Джой шла, день за днём, но это для видимости. На самом деле для Джой она просто застыла. Она сама тянула это время, потому что не чувствовала себя способной сбежать. Или, тем более, бороться. Джой всё понимала сама, без Роуз — разве она какая-нибудь тупенькая Мэгги?
У неё под крылом имелись обязательства перед «БМВ», огромная ответственность, которую некому было передать. Джой знала, что должна держаться на плаву до тех пор, пока может, а если вдруг не сможет, то вся её жизнь — её корпорация — просто сгорит в огне. То единственное хорошее, что Джой сделала в своей жизни, разрушится — разве она могла допустить такое? Она чувствовала себя отвратительно каждый долбаный день, но даже если бы ей оторвало ногу, если бы она не ела две недели, если бы её рвало от осознания собственной мерзости — Джет всё равно бы приползла в «БМВ». В этом мире она была утопающей, а её автомобили — спасательной шлюпкой.
— Джой.
— Роуз, — устало вздохнула Джой, — я как-нибудь справлюсь. Правда, я сама разберусь, что мне делать, с кем трахаться и чему радоваться, и когда мне это делать. Мне тридцать два года. Не читай мне мораль.
— Я не читаю никакую мораль, — возразила она. — Я пытаюсь до тебя достучаться. До тебя, через всю эту пелену дурацкого спокойствия. Или ты серьёзно думаешь, что с тобой всё нормально? О чем ты говоришь со своей этой психологиней на сеансах, если ни черта не меняется? — Роуз сжала подлокотники стула до белёсых отметин на окольцованных пальцах. Злится.
— Для чего тогда ты остаёшься здесь, если со мной не нормально? — монотонно спросила Джой. Её тон напоминал Роуз дождь, стучащий по подоконнику — одна сплошная механика. — Лети в Данию. К семье. Там всё хорошо.
— Джой! — неожиданно повысила голос Роуз. — Может, это чересчур жёстко, но я скажу, потому что ты, очевидно, этого не видишь. Когда Лета умерла, Земля не сдвинулась ни на йоту.
Внутри у Джой всё, и без того держащееся на нитке, будто бы свалилось вниз, прямо к пяткам. В горле так внезапно свернулся клубок из слёз и нервов, что она не успела его предвидеть. Она подняла взгляд на Роуз. Все осколки замёрзшего льда в глазах Джой оказались на ней.
— Уйди, — глухо сказала Джет.
А Роуз и не думала возражать. Она поднялась, накинула на плечи пиджак. Пусть будет так. Пусть. Это долгий этап для Джой, сотканный из одних только вины и слепоты, она должна пройти его. Сколько Роуз знала свою сестру — а это все её тридцать два года, — Джой всегда отрезвляла правда, без прикрас и чужих чувств. Прямо как есть, и иногда эта правда была страшно уродливой.
Кто знает, может, в глубине души вся семья Джет немного циники?
