Секретарь Сталина поднимает голову, смотрит на меня и спокойно говорит. Так, словно мы с ним вчера только виделись и вообще хорошо знакомы:

— Проходите, товарищ Оленин. Вас ожидают, — и показывает на дверь справа от себя.

— Спасибо, — говорю, ощущая, как всё пересохло во рту от волнения, и вскоре оказываюсь в кабинете Сталина.

Иосиф Виссарионович сидит за столом, напротив него расположился тот, кого до сих пор считают кем-то вроде палача Малюты Скуратова при Иване Грозном — Лаврентий Павлович Берия. Оба смотрят на меня. Вытягиваюсь, делаю три строевых шага:

— Товарищ Верховный Главнокомандующий! Старшина…

— Здравствуйте, Алексей Анисимович, — спокойным тоном приветствует меня Сталин. — Что же вы там встали? Подходите, нам есть о чём поговорить.

Я нерешительно, по цепкими взглядами двух самых влиятельных в СССР людей, подхожу поближе. Сталин встаёт из-за стола, подходит ко мне, протягивает руку:

— Здравствуйте, а мы вас заждались уже. Как долетели?

Пожимаю в ответ его ладонь. Крепкая, хоть и мягкая, — человек явно не тяжёлым физическим трудом занят.

— Спасибо, хорошо, — отвечаю, поскольку тот перелёт и не запомнился особо, разве разговором с Селивановским. Его самого, замечаю, тут нет. Хотя зачем, если Берия рядом. Он продолжает на меня молча смотреть, изучающе.

— Проходите, садитесь, — Сталин указывает на ещё один стул, чуть поодаль. — Придвиньте его к столу, поближе.

Я выполняю, располагаюсь.

— То, что вы сделали для нашей Родины и всего прогрессивного человечества, товарищ Оленин, в миру называется подвигом.

У меня дыхание перехватывает. Да я же…

— Да, да, — рассудительно произносит Сталин. Он неспешно берёт трубку, набивает табаком, прикуривает. — Скажи, Лаврентий, ты согласен со мной?

— Разумеется, товарищ Сталин. Большое дело. Огромное.

— Вот и я так думаю. А теперь расскажите нам, товарищ Оленин, как всё было. Нам кое-что известно. Но хочется услышать из первых уст.

Я обстоятельно рассказываю о своих приключениях. Своих и отряда под командованием оперативного сотрудника, лейтенанта СМЕРШ Сергея Добролюбова. Подчёркиваю несколько раз: пока я носился по тылам противника, нанося удары с тыла, основной отряд вёл бой, защищая объект. Мне же чужой славы не надо. Парни там полегли, а я что же, один стану в счастье купаться? Никогда так не делал и не хочу.

— То есть вы хотите сказать, что об атомной бомбе узнали только от американских инженеров? — спрашивает Сталин, когда я заканчиваю.

— Так точно. Они и про Манхэттенский проект рассказали.

Верховный смотрит на меня с прищуром, и по его взгляду желтоватых глаз не понять, верит или нет.

— А как вы поняли, что такое атомная бомба? — задаёт следующий вопрос.

Тут понимаю, что приплыл. Не расскажу ведь, что впервые услышал об атомном оружии ещё в школе, а в училище этому был посвящён целый образовательный цикл. Ведь подобные вещи станут возможны только когда весь мир узнает, на что способна ядерная бомба. И это даже не в 1940-х годах. Потому приходится выкручиваться, опираясь на слово, данное мне инженерами. Отвечаю, что это они всё и прояснили. Рассказали о первом испытании атомной бомбы, которое состоялось 16 июля 1945 года на полигоне Аламогордо в американском штате Нью-Мексико.

Оно получило кодовое название «Тринити». Заряд установили на тридцатиметровую стальную башню, окружённую измерительной аппаратурой. В радиусе десяти километров оборудовали три наблюдательных поста, на расстоянии 16 километров — блиндаж для командного пункта. Итоговая мощность взрыва составила 21 килотонну. Образовался внушительный кратер диаметром почти четыреста. Вспышку видели на трёхсоткилометровом расстоянии, гриб взрыва достиг 12-километровой высоты.

В конце добавляю, что об этом мне рассказал старший инженер группы — доктор философии Ричард Штайнберг, профессор Массачусетского технологического института. Сам же думаю о том, что если его спросят, поведал он мне о первом испытании, то ошарашенный случившимся учёный скорее всего подтвердит. То же сделают и Майкл Циммерман, и Ричард Миллер. По крайней мере, мне очень хочется в это верить, а иначе сочтут американским шпионом, чего доброго. Ну, или японским, а там ещё чёрт знает чьим.

Разговор, который по моим прикидкам длится уже больше часа, очевидно подходит к концу.

— За то, что вы сделали для страны, вам полагается награда, товарищ Оленин. Что бы вы хотели?

— Для себя лично — ничего, товарищ Сталин, — отвечаю уверенно. Только бы вернуться обратно на фронт. Но, если вы сочтёте нужным, не оставьте без внимания бойцов отряда лейтенанта Добролюбова. Благодаря им объект сейчас у нас, а не у врага.

Верховный молчит, проводя пальцами по усам, приглаживая их.

— Хорошо, товарищ Оленин. Спасибо за познавательный рассказ. Вы сообщили нам много полезного. Мы с вами свяжемся, до свидания.

Я встаю, понимая, что аудиенция окончена.

— До свидания, товарищ Сталин! — вытягиваюсь во фрунт. — До свидания, товарищ Берия! — может, это и лишнее, но Лаврентий Павлович не просто же так присутствовал. Значит, тоже участвовал.

Потом разворачиваюсь и выхожу. Дальнейший путь, как в тумане. Майор отвозит меня обратно в гостиницу. Оставляет в номере. Я нервно хожу туда-сюда, поскольку внутри эмоции бушуют от увиденного и услышанного. С самим Сталиным разговаривал! Об атомной бомбе! Нет, определённо в этой реальности моя жизнь совершает невероятные кульбиты. Не разбить бы себе голову на очередном вираже.

Следующие трое суток тянутся для меня, словно нескончаемая пытка ожидания. Время в этом номере, превратившемся в комфортабельную тюрьму, будто застыло, и каждый час кажется вечностью. Окно, за которым не простирается свобода, поскольку выходит оно во внутренний двор, остаётся лишь злой насмешкой — проверено, и у двери, как верный страж, дежурит боец с автоматом. Не тот же самый, конечно, — люди живые, их меняют, но суть от этого не меняется. «Не положено», — бросает он, стоит мне однажды попробовать выйти в коридор, и в его голосе звучит железная уверенность. Спорить с ним я не стал — себе дороже, да и зачем? Он лишь выполняет приказ, и делает это честно, без лишних вопросов.

Конечно, мысли о побеге не раз посещали меня. Можно было бы, наверное, сплести верёвку из простыней и попытаться спуститься по ней вниз, в этот глухой внутренний двор. Но что потом? Ведь у ворот наверняка охрана, и даже если удастся преодолеть её, что дальше? Куда бежать в этом чужом городе, где каждый угол может таить в себе опасность? Любой постовой милиционер или патруль, получив ориентировку, сможет меня шлёпнуть. Нет, я накрепко застрял в этом неприметном здании, где царит гнетущая тишина, нарушаемая лишь редкими шагами да стуком дверей.

Самое тяжёлое в такие моменты — думать о своём будущем. С прошлым-то всё ясно, оно осталось позади, и возврата к нему нет. А вот что ждёт впереди? И тут предположений у меня великое множество, и все они не сулят ничего хорошего. Самое простое — отведут в подвал и шлёпнут. Зачем нужен лишний свидетель, когда можно просто убрать его с пути?

Посложнее вариант — сначала станут допрашивать, вытягивая из меня все соки, заставляя вспомнить каждую мелочь, каждый шаг, сделанный с самого начала жизни. Потом, когда уже не буду нужен, превратившись в выжатый лимон, всё равно шлёпнут. Или, может быть, дадут лет двадцать пять и отправят на урановые рудники, а из таких мест не возвращаются.

В такие минуты мысль о побеге кажется всё более заманчивой, но разум подсказывает, что это лишь путь к верной гибели. И всё же, в глубине души, я не теряю надежды на чудо, на то, что где-то там, за стенами этой тюрьмы, есть кто-то, кто сможет помочь, кто-то, кто не даст мне сгинуть в безвестности. Но пока что остаётся лишь ждать, и каждый час, проведённый в этой тишине, отдаётся в сердце гулким эхом.

Хорошо, я попросил бойца принести мне почитать чего-нибудь, иначе с ума же сойти можно. Он передал просьбу начальству, и вскоре я разжился несколькими номерами советских газет, да ещё книжкой «Краткий курс истории ВКП(б)». Что ж, на безрыбье и рыбу раком, как говорится.