— Возможность-то есть, товарищ капитан, — сказал полковник Грушевой. — Но советская армия по-прежнему нуждается в таких специалистах.

— Андрей Максимович, — обратился я к нему по-свойски. — Давайте на чистоту. Ну какой я такой особенный специалист? У меня и образования нет нужного. Выполнил важное задание, вот и стал из старшин капитаном. Вы же сами прекрасно понимаете: это против правил, а случилось так лишь по воле товарища Сталина.

Комполка стал суровым.

— Верховный не ошибается, — сказал мрачно.

— Разумеется нет! — ответил я. — Просто теперь, сами понимаете, мои знания и опыт не пригодятся. Я же военный специалист, а при строительстве контрразведки нужен знаток местных условий. У меня же знание китайского языка на нуле.

— Можно и научиться.

— Простите, товарищ полковник. Но если я имею право демобилизоваться, то хочу им воспользоваться. Ведь в армии с 1941 года, сами понимаете. Страшно устал.

Грушевой посмотрел на меня долгим-долгим взглядом.

— Что ж, товарищ капитан. Если ваше решение окончательное и бесповоротное…

— Именно так, Андрей Максимович, — произнёс я тоном, которым обращаются к хорошему другу.

— … тогда я подпишу ваш рапорт.

— Спасибо! — ответил я, развернулся, как Устав того требует, и вышел.

Приказ о моём увольнении с военной службы был готов ровно через три дня. Я тепло попрощался со своими однополчанами, с которыми, — к счастью или нет, уж не знаю, — повоевать практически не пришлось, не считая казаха и якута, с которыми побывали на Хонсю. Потом проехал до штаба полка, чтобы по-хорошему расстаться с отцами-командирами Грушевым и Синициным.

Не был мной забыт и Николоз Гогадзе. Из своих сокровищ я достал небольшую брошку, украшенную изумрудами, и вручил ему на прощание, сказав:

— Генацвале. Подарил эту вещь той женщине, которую захочешь сделать матерью своих детей.

Грузин даже прослезился. Обнял меня, что-то бормоча на своём языке. Затем перевёл:

— Ты брат мне, Алёша.

Он вернулся к столу, что-то написал на листке, сунул мне в руку:

— Здесь мой адрес в Тбилиси. Приезжай. Обязательно приезжай. А нет, так я обижусь насмерть! — улыбнулся, смахнул слёзы, а потом толкнул в плечо. — Ну всё, давай уже. Езжай, мужчины не плачут. Мужчины огорчаются!

Я вышел из штаба, сел в полуторку, за рулём которой сидел Федос, и покатили мы обратно через горный перевал, оставив позади полк СМЕРШ.

Когда я нашёл Зиночку Прищенко, она, как всегда, хлопотала на своём складе, сноровисто разбирая завалы из мешков и коробок. Гроссбух на столе выглядел, как книга боевых заклинаний, из которой девушка черпала силы и знания, надёжно защищающий порядок и учёт. Я подкрался бесшумно, как разведчик в ночи, и накрыл её глаза ладонями.

Она ойкнула, замерла, словно котёнок, которого схватили за шиворот, а затем осторожно предположила:

— Женька Садым.

— Нет, — глухо отозвался я, нарочно изменив голос, чтобы не оказаться узнанным.

— Тогда… Никифор Пивченко.

— Не-а.

Зиночка задумалась. Я ощущал, как за закрытыми веками движутся глаза. Пытливый ум быстренько перебирал знакомые голоса и возможных проказников.

— Серёга Лопухин!

— Не угадала.

Тут она напряглась, голос стал строгим, с нотками угрозы:

— Если это вы, товарищ Лепёхин, то вот честное слово, я такой рапорт на вас накатаю, что никогда вам не стать капитаном!

Я тихо рассмеялся, убрал руки, взял её за плечи и повернул к себе. Глаза Зиночки округлились, губы приоткрылись от удивления, она замерла ошарашенная на несколько секунд, а затем взвизгнула и, забыв про всё на свете, бросилась мне на шею.

— Алёшенька! Миленький! Господи, как же это? Как же ты? Я ждала тебя, хороший… родной… любимый…

Она обвила меня руками, словно боялась, что снова исчезну, а потом прильнула губами к моим. Поцелуй был жадным, отчаянным, сладким, как летний мёд. Я ответил ей тем же, и мы так и стояли, растворяясь друг в друге, пока губы не онемели от страсти.

Лишь спустя несколько минут оторвались друг от друга. Зиночка отступила на шаг, оглядела меня с головы до ног и, нахмурив брови, только теперь увидев, как непривычно выгляжу, спросила:

— Алёша… ты где всё это взял?

Я и впрямь выглядел неузнаваемо для тех, кто меня видел раньше: парадная форма с иголочки, сапоги начищены до зеркального блеска, портупея сидит как влитая, а на груди — звезда Героя и орден Ленина, сверкающие золотом.

— Ну, как где? — улыбнулся я. — Принесли, отдали. Вручили в торжественной обстановке в Москве. Приказ лично товарищ Сталин подписал.

Зиночка часто заморгала, будто боялась поверить.

— Сам⁈ — прошептала она.

— Разумеется. Это же высшие государственные награды нашей страны.

Она осторожно провела подушечками пальцев по наградам, по звёздочкам на погонах, словно не веря, что это не сон.

— А офицерские погоны? Курсы когда успел закончить?

— Не было курсов. Получил за выполнение государственного задания особой важности и секретности. Прости, и рад бы рассказать, да права не имею: подписал документ о неразглашении.

Её глаза сузились — насторожилась. Но прежде чем она успела спросить что-то ещё, снаружи раздался голос, заставивший девушку скривиться, как от зубной боли:

— Зинаида, ты тут?

Я прищурился:

— Кто это?

— Лепёхин, чёрт бы его побрал, — процедила Зиночка.

— Он до сих пор к тебе подкатывает? — спросил я, и внутри зашевелилась злая, колючая злость.

Она лишь поджала губы, но мне и так всё стало ясно. Я ему ещё за порезанные на «виллисе» шины «спасибо» не сказал. А тут случай представился.

— Спрячусь, не выдай меня, — бросил я и нырнул за стеллажи.

Послышался стук в дверь — неуверенный, но настойчивый.

— Товарищ Прищенко, ты там?

Зиночка с шумом выдохнула, шагнула к двери и отворила. Лейтенант Лепёхин вошёл внутрь, оглядываясь по сторонам. Он ещё не знал, что его ждёт…

— Что же ты так долго не открывала? — заигрывающим голосом поинтересовался он.

— Занята была, — строго ответила кладовщица. — У вас, товарищ лейтенант, срочное что-то или так просто пришли?

— Ну почему просто так? Вот, медку тебе принёс, — он поставил на стол трёхлитровую банку. — Купил у местных торгашей по дешёвке.

— Небось, обобрали местное население? — язвительно спросила Зиночка.

— Товарищ сержант, вы забываетесь, — насупился Лепёхин. — Никого я не обирал.

— Ну, не вы, так ваш Садым. У него глаза вороватые.

Лейтенант прочистил горло.

— Зиночка, — опять стал ласковым, как кот. — Ну зачем нам ругаться? Посмотрите, какая прекрасная осень. Давайте лучше вечерком я к вам зайду, посидим, выпьем чаю… — с этими словами он стал приближаться к девушке, а она отодвигаться, пока спиной не упёрлась в стеллаж. Лейтенант, когда убегать ей стало некуда, вытянул руки и опёрся ими по обе стороны от головы Зиночки.

— Ну что же вы от меня всё время убегаете, а? Разве я вам настолько противен? — он потянулся было с явным намерением её поцеловать, но тут уж я не выдержал.

— Эй, лейтенант. Меня поцеловать не хочешь? — сказал и вышел из своего укрытия.

Лепёхин не сразу узнал в молодцеватом капитане бывшего старшину. Прищурился даже, всматриваясь в лицо, а когда догадался, раскрыл рот от удивления.

— Оленин? Ты⁈

— Я не понял, товарищ лейтенант! — сделал я голос строже. — Вы почему не по Уставу обращаетесь к старшему по званию?

Его взгляд метался между моими погонами и наградами.

— Я… Оленин, ты как…

— Вышел вон, зашёл заново и представился, как полагается! — рявкнул я так громко, что Зиночка дёрнулась, а Лепёхин отскочил от неё на два шага. — Исполнять!

Лейтенант быстро выскочил из помещения, затем вернулся. Вытянулся передо мной:

— Товарищ капитан, разрешите доложить! Лейтенант Лепёхин по вашему приказанию явился!

— То-то же, лейтенант, — «смилостивился» я, испытывая настоящее удовольствие от того, что удалось наконец-то управу найти на этого козла безрогого. — Вольно. Назовите цель вашего прибытия на склад.