Я скрипнул зубами и, сжимая трофейный танто, быстро метнулся в сторону тайги. Решил действовать тихо, закинув автомат на спину. Адреналин заливал кровь, сердце гулко отбивало такт — действовать нужно было без промедления. Теперь это для меня был не бой, а охота.

Прячась за деревьями, я двигался бесшумно, словно сам стал частью леса. Впереди мелькнула фигура. Хунхуз, с карабином на плече, что-то бормотал, вероятно, пытаясь понять, что ему дальше делать — поблизости никого. Я метнулся к нему сбоку, резко выбив из рук оружие, затем быстрый выпад, и кинжал вошёл ему в глотку. Бандит захрипел, схватился руками за рану и, булькая кровью, повалился на землю.

Я не стал задерживаться. Прошёл ещё несколько десятков метров. Впереди слышались приглушённые голоса. Двое стояли, переговариваясь, что-то явно обсуждая. Один нервно поглаживал цевьё винтовки, другой смотрел в сторону амбара. О чём болтали, я не знаю. Говорила мне мама: «Учи, сынок, китайский, в жизни пригодится». Я выбрал японский.

Подкрался ближе, в тени подлеска. Затем сделал рывок, ударив ногой в спину ближнего. Его напарник не успел поднять оружие, и танто перерезал ему горло, прежде чем он смог издать звук. Рывок в сторону первого. Он попытался подняться, уперевшись руками в землю. Короткий удар под основание черепа… Готов.

Я бесшумно, вспомнив всё, чему учили в Рязанском училище, а потом чему научила новая война, двинулся дальше, используя любые укрытия: кусты, стволы деревьев, завалы из бурелома. На очередной полусотне метров заметил ещё троих. Один держал пистолет, стреляя хаотично в сторону амбара и выглядывая из-за дерева. Другой что-то кричал, видимо, приказывая. Третий залёг за корягой, укрываясь от ответного огня. Этот был ближе всех, и я решился.

Подкрался так тихо, что он даже не повернул голову. Короткое движение — кинжал полоснул по сонной артерии. Второй, услышав хрип, обернулся, но я уже набросился, ударив его рукоятью танто по голове. Прямо в лоб, точнёхонько попал. Он повалился на спину, теряя сознание. Ещё одно короткое движение, и сталь достигла сердца.

Остался последний. Тот, что командовал. Этот был и одет получше (не выглядел, как нищий на ярмарке), и оснащён. Я заметил у него на груди аппарат, который никак не ожидал тут увидеть — немецкий МП-40, или попросту «шмайссер», как его привыкли называть на фронте — это память Оленина подсказала. Хунхуз заметил меня слишком поздно. Взгляд — полный ненависти. Я бросился вперёд, перекатом уйдя от выстрела, и, поднявшись на ноги, выбил пистолет. Быстрый удар коленом в живот, а затем завершающий — кинжалом в грудь. Вражина оказался жилист и силён: схватился за мои ладони, сжимающие рукоять, глядя широко раскрытыми глазами. Что-то прохрипел, потом повалился мешком.

Всё затихло вокруг. Были слышны лишь далёкие одиночные выстрелы с другой стороны, там где рисовые поля. Они напоминали, что бой всё ещё не окончен. Я стер кровь с клинка и двинулся дальше. Нужно было вернуться к амбару. С этой стороны, судя по всему, нападающих больше нет. Кончились.

Я вышел из тайги, крикнув своим, чтобы не подстрелили случайно. Для этого высоко поднял руки, в правой держал ППС, чтобы за хунхуза не признали. Бойцы, на моё счастье, в отряде глазастые. Рассмотрели, кто перед ними. Наверное, облегчённо вздохнули даже, пока я быстро шёл к зданию. Дальше решил заглянуть в тыльную часть. Но оттуда, как ни странно, ни звука не раздавалось. Видать, у бандитов мозгов не хватило с этой стороны приблизиться. Не знаю, почему так не сделали. Может, просто тактической смекалки не хватило. Я вернулся к выходу. Осторожно выглянул за угол:

— Серёга, ты живой? — спросил с надеждой.

— Не дождёшься, — прозвучало в ответ. — Где тебя носило?

— Да так, — хмыкнул я. — Погода хорошая, прогулялся по лесочку. Думал, может, ягодки собираю. Страсть как малину люблю.

— Оленин, ты е***анулся совсем⁈ — не выдержал командир. — Мы тут под огнём противника, а ты… Как ещё в п***ду малина⁈

— Остыньте, товарищ лейтенант! — прикрикнул я на опера, напомнив про то, кем являюсь «на самом деле».

Он прочистил горло.

— Виноват, товарищ полковник. Занесло.

— Короче, пошли троих бойцов прочесать те две части, где поля. Пусть Бадма заберётся на крышу амбара с таёжной стороны и прикрывает. Пленных не брать.

— Есть! — коротко ответил опер и метнулся в амбар.

Вскоре, воспользовавшись тем, что и со стороны рисовых полей огонь прекратился, туда выдвинулись Андрей Сурков и Остап Черненко. Жигжитов прикрывал их с крыши и работал на совесть. Едва туда забрался, как забухали выстрелы. Один, второй, третий, четвёртый… Потом всё стихло — видимо, цели у охотника кончились. Вскоре он спустился. Доложил о выполнении задания.

Внезапно неподалёку грохнул выстрел. Мы навели туда оружие. Но больше не бухало.

Неподалёку послышался какой-то то ли собачий вой, то ли бабий всхлип. Из-за кустов вышли Сурков и Черненко притащили Лэя Юньчжана. Он был весь грязный, как свинья.

— Нашли в рисовом чеке, — сообщил пулемётчик и показал на кровавую царапину на левой руке. — Стрелять пытался, сволочь.

— Рану перевязать, пленного в амбар, — распорядился Добролюбов, снова вспомнив, кто здесь формально главный. — Жигжитов, доложить о потерях.

Снайпер сбегал в здание, проверил. Вернулся:

— Потерь нет!

— Выставить боевое охранение, — добавил опер.

Мы прошли в амбар, продолжая слышать скулёж бывшего директора.

Мы сидели в кабинете бывшего директора «станции утешения», освещённом несколькими масляными светильниками причудливой формы. Да, любил господин Лэй Юньчжан окружать себя роскошью. В его личных покоях можно было обнаружить много антикварных вещей, которым впору оказаться в музее. Сам же хитрожопый полукровка с руками, связанными за спиной, понуро стоял на коленях посреди комнаты.

Выглядел он, как бомж. В грязной рваной одежде, в луже, которая натекла с тряпок. Хорошо, по себя не наделал. Его лицо лоснилось от пота, взгляд маленьких свинячьих глазок метался от меня к Добролюбову, словно он искал хоть какое-то спасение. И только на японца полукровка не смотрел, — судя по всему, его опасался больше остальных. Видимо, срабатывало старое чувство, возникшее ещё при оккупационной власти. Те с местными никогда не церемонились и вели себя так же, как и фашисты на нашей земле. Только немцы предпочитали расстреливать, а японцы — убивать холодным оружием, тем самым, как они считали, демонстрируя воинскую доблесть. Да уж, велика «доблесть» — убивать безоружных связанных людей. Твари.

Кейдзо молчаливо стоял в углу, скрестив руки на груди, будто высматривал удобный момент, чтобы закончить этот разговор по-своему. В его глазах я увидел, — может, Лэй Юньчжан это и заметил, — желание раздавить полукровку, как таракана, чтобы поскорее вернуться к жене и ребёнку. Никакого интереса бывший директор для бывшего шпиона не представлял. И наверняка японец не понимал, зачем с ним разговаривать. Отвести за угол, да и катаной по шее…

Я присел на стул напротив Лэя Юньчжана, окинув его презрительным взглядом, и заговорил с ним по-японски, больше не сомневаясь, что он прекрасно понимает.

— Ну что, будешь говорить или как? Выбор у тебя невелик, сам понимать должен.

Полукровка затряс головой, быстро закивал, и слова полились из него, как из пробитого сосуда:

— Я всё расскажу! Всё, что знаю! Только не убивайте, товарищи! Пожалуйста! — залопотал он.

— Ишь, товарищами нас называет, паскуда. Ладно, передай ему, чтобы начинал. Время тратить ещё на эту гниду, — голос Добролюбова звучал как сталь. — Мы терпеливые, но не бесконечно.

Лэй Юньчжан, услышав ответ командира, заскулил, словно побитая собака, и начал говорить:

— Я… я увидел ваш ящик. Там, на реке. Думал, в нём золото, много золота… Решил, что это мой шанс! Сбежал, чтобы всё себе забрать! Но сам я не мог…

— И тогда ты пошёл к хунхузам, — перебил его Кейдзо, его лицо оставалось каменным.