— Серый, сейчас вообще не до тебя, — Леха очень злобно рявкает мне в ухо. — Перезвоню!
— Твоя дочь у меня, урод! Совсем ополоумел, а если бы я дверь не открыл? А? ХельСми хоть в курсе, что за ерунду ты чудишь?
Лешенька подвис и переваривает поступившую информацию? Надеюсь, что так, и он уловил тревожные звоночки в моих невербальных посланиях — я мысленно их посылаю.
— Ты, — брат вздыхает, стонет и умоляюще просит, — зачем сейчас, Сережа?
— В смысле?
— Ты пьян?
Да твою мать!
— Ни капельки — устал это повторять. Вообще, чисто, пусто, сухо, даже горячо. Ксюха, говорю, со мной… Позвонил, чтобы ты не переживал — племяшку не обижу. Немного разгребусь и привезу ее.
— Ты тронулся башкой?
Я не пойму… Дочь, что ли, не интересует? Там… Развод?
— Сережа, — Лиза шепчет за моей спиной и робко дергает за воротник футболки, — это…
Я поворачиваюсь и…Да! Это определенно не «она»!
— Серый, — брат орет мне в трубку, а я, как ошалелый, рассматриваю мужские причиндалы этого пацана. — Что у тебя случилось?
— Я перезвоню…
Сбрасываю звонок, широким жестом откидываю на хрен трубку и закрываю двумя руками свое лицо:
— Лиза, я ведь просил вызвать полицию. Просил? — шиплю и голосом ей угрожаю.
— Сер…
— Блядь! Я просил? — бурчу в ладони.
— Там записка! — скулит, немного заикаясь.
Да насрать мне на все это! Я домой, в Манчестер, хочу. Не могу здесь! Люди странные — бросают детей под чужими квартирами, пишут записки, чтобы их вот эти синеглазки потом читали таким задротам, как я. Свободы хочу! Дышать хочу! Блядская глубина, а я, по-моему, сейчас в ледяную бездну погружаюсь.
— Что в той записке?
— Прочти сам.
Предсмертная, что ли? Прощайте — жить не хочу! А если не хотите жить, то на х. я ребенка заводили…
Выдираю из тонких пальцев помятую бумажку:
'Это твой…*зачеркнуто и заново наведено*. Привет, наверное! Я вот даже не знаю, как начать. Дура! Да и стыдно очень. Прости меня. Он твой сын, Сергей! Его зовут Святослав, ему семь месяцев. Черт! Черт! Черт! Мы занимались с тобой сексом всего один раз — поверь, пожалуйста, мне этого хватило. Он… Сил моих больше нет! Их тупо не осталось! Прости, пожалуйста! Устала, я так устала, что хоть волком вой, не могу, не слышу, не дышу, не живу… Я тупо выживаю! Ты в этом виноват! Виноват! Виноват!
Он кушает неважно — долбаный мужской характер, сиську не берет, плюется, словно брезгует, орет, бэкает, ссыт и срет, и очень плохо набирает вес. В переноске для него есть питание — на первый случай, на один, наверное, раз! Отдала все, за что смогла накопленным заплатить. Подгузники купишь сам, ты ведь не бедный! В аптеке с выбором тебе помогут — назовешь возраст. Прости, пожалуйста, но… Мои родители сказали сдать твое отродье в дом малютки, а я вот не смогла… Все-таки живое существо. И ты… Не знаю, но я надеюсь, что «прекрасный человек»! Ты его ОТЕЦ! Я не вру. Поступишь с ним, как совесть подскажет, если она у тебя вообще есть. Ни разу, ты ни разу мне не позвонил. Ты от.ебал меня и смылся. Козел! Не можешь вспомнить… Так и вижу, как ты кривишь свой надменный рот. Меня зовут Алина, мне двадцатый год. Я долбаная мать-одиночка… Я жить хочу! Жить, жить… *опять зачеркнуто, рядом скромненькое слово и пресловутый знак вопроса* Понимаешь??? p.s. Скажи ему, что я погибла, Сережа. Скажи, что умерла. Сдохла под забором, как недостойная тварь. Не ищи меня! Я не сдамся, не передумаю и… Не заберу его. Прощай!'.
Я не пойму… «Родители сказали», «Я Алина, мне двадцатый год», «Святослав, семь месяцев». Она ведь совершеннолетняя? Что за словесный понос? Что это вообще такое? Кто она? Словно недалекая писала!
— Сережа!
— Лиза, это не мой сын. Я не помню… — растираю бровь и прикрываю глаза — голова, похоже, на хрен отойдет сегодня.
Стоп! Алина! Всего один раз! Точно! Было дело! Мелкая брюнетка. Познакомились в ночном клубе — я сейшн отгружал, а она мило покачивалась в первом ряду, но ей был определенно двадцать один — я в паспорт заглянул, когда после вечера затаривались пивом в ближайшем магазине.
— Эта девушка утверждает, что Святослав…
— Да похер мне на ее утверждения. Говорю, что к этому непричастен, значит, все так и есть. К тому же, какая-то Алина утверждает… Лиз, послушай сама, как это глупо звучит. Если бы каждая предъявляла претензии случайному трахальщику, знаешь, сирот в мире определенно стало бы меньше, а бабы… Это еще что такое?
И вот, твою мать, к нашему внезапному скандалу подключается… Святослав «пусть будет» Сергеевич! Как он голосит! Сирена, черт бы ее побрал!
— Угомони его! — ору в лицо пускающей слезу Елизавете. — Слышишь! Блядь, Лиза, я прошу.
— Сам угомони! Это ведь твой сын!
О! Семейный скандал! Я снова на коне, с шашкой наголо и в авангарде!
— Ты меня сейчас в чем-то обвиняешь, не пойму? — прищуриваюсь, приседаю и подхожу к ней ближе. — А? Что не устраивает? В чем я маху дал? Это не мое! Не мое! Не мое! Слышишь? Блин, всю жизнь оправдываюсь и перед всеми извинения прошу. Блядь, да не прошу! ВЫПРАШИВАЮ! Стоя на коленях!!!
— Сережа… — похныкивает и стонет. — М-м-м…
— Что-то не устраивает, Лизон? Опять мужской косяк?
— Ты вульгарно говоришь и потом, я не заслужила такого грубого тона и жестокого обращения. Ты… — всхлипывает и прижимается подбородком к макушке орущего не своим голосом ребенка.
Даже так! Сидит на руках у чужой девчонки с раскрытыми мудями и что-то еще пытается мне вменять? Я жгу глазами парня, а он в ответку морщит лоб, брезгливо поджимает нос, втягивает щеки, демонстрируя кокетливые ямочки, и… Да он, мерзавец, похоже, тоже не в восторге от меня! И этот мелкий клоп нагло копирует меня!
— Возьми его, пожалуйста, — протягивает мне голозадого пацана. — Я поеду. Мне пора. Это… Это… Все неправильно! Ты… Кобель. Ты… Не в настроении, а я попала под твой неожиданный удар. Это…
— Лиз, ты что? — не успеваю оглянуться, как обхватываю двумя руками тепленькое тельце семимесячного младенца и крепче притягиваю к себе. — Ты ведь знала… Господи! Да! У меня были женщины. Много! Я не отрицаю. Это что…
— И все беременные от тебя? Все-все?
Если честно, то не знаю. Никогда не интересовался, но постоянно пользовался презервативами. И с Алиной, кстати, тоже…
— Это не она! Не та Алина! Лиз, тут какая-то ошибка!
Она спешно разворачивается и выскакивает из комнаты. Электровеником мельтешит по квартире, собирает свои вещи и с отвращением откидывает мои:
— Не пори горячку! Я вызову полицию — это уберут…
— «Это» — живое существо! «Это» — ребенок! «Это» — человек! Его зовут Святослав и он, — она замирает на секунду передо мной и выплевывает мой новый статус прямо мне в лицо, — твой сын!
Недоказуемо и голословно!
— Я сделаю тест на отцовство, ускорю результаты, чего бы это мне ни стоило — чего тянуть, и докажу тебе, что это самая настоящая клевета и долбаная глупейшая ошибка не совсем адекватной девки. Эта, я не знаю, как ее назвать, определенно ошиблась дверью. По ней психушка или колония строгого режима плачет, а ее родители… Блин, тут только посочувствовать, что такую лярву воспитали. Но он — точно не мой! Лиза, куда ты? Остановись…
— Ты сделаешь тест? — ее, по-видимому, только факт моего отцовства заботит.
— Конечно. А что такого? — по-моему, я подкидываю на руках этого пацана — укачиваю и точно глажу спинку.
Твою мать! Да я его действительно балую. На одну секунду опускаю голову и смотрю в такие же серо-зеленые глаза. Похож, что ли? Или полная херня, а у меня, по-видимому, что ни на есть, настоящая внушаемая ерунда?
— Вы этим, — она вдруг резко останавливается, очень быстро дышит, стекленеет взглядом на нас с мальчишкой, а потом вдруг четко с гневной интонацией произносит, — унижаете женщин, Сережа. Вы — мужчины! Все до единого, когда идете на генетическое доказательство этих фактов, как вы там говорите, подтверждения или установления отцовства… Ты ведь был с этой девчонкой? Был! Вы занимались любовью. Господи! — она обхватывает свою голову двумя руками и запускает кисти в волосы, смешно приподнимает рыжую копну и сильно-сильно взъерошивает. — Она доверилась тебе, а ты… Кончил — сделал ей мальчишку, а теперь в кусты намерен сдрыснуть. Мерзко! Ты не такой, и ты…
