Студент (быстро): Это тоже наша заслуга. Россия — родина слонов!
Профессор (радостно): Замечательный ответ, глубокие знания! Слон — наше отечественное животное. Этот факт недавно доказан советскими палеонтологами.
Анекдот, как и другие оптимистические анекдоты из серии «профессор — студент», заканчивался пятеркой студенту.
Подобное словотворчество было ответом общественности на проводимую властями кампанию борьбы с космополитизмом и низкопоклонством перед Западом. Кампания напоминала дурной балаган. Русским мыслителям, ученым, писателям, художникам и поэтам приписывались мнимые заслуги и достижения, а подлинная слава нашей духовной культуры и науки забывалась. Недоумки-идеологи противопоставляли открытия русских ученых разлагающемуся Западу. Громогласно и бесконечно кричалось, что лампочка накаливания американца Т. А. Эдисона была давно придумана русским ученым А. Н. Лодыгиным, Вспоминались наши умельцы. Они раньше всех в мире дошли до паровоза. Указывалось, что радио изобрел А.С. Попов, а не итальяшка Маркони, который к тому же оказался фашистом. В результате научных изысканий было установлено, что серовато-белые пятна с красным венчиком величиной с маковое зерно, которые выступают на внутренней поверхности щек ребенка на уровне коренных зубов и служат первым признаком заболевания корью, впервые приметил не иноземец Г. Коплик, а русские врачи А. П. Бельский и Н. Ф. Филатов. На поиски приоритетов русской науки, как навозные жуки на золотую жилу, бросились толпы авантюристов, соискатели ученых степеней и званий. Наиболее удачливые с блеском защищали диссертации и становились профессорами и академиками. Если вернуться к пятнам Бельского-Филатова-Коплика, то вклад «золотоискателей» в науку и добытые ими свидетельства величия России заключались лишь в том, что было неопровержимо доказано: Коплик заметил и описал зловещие пятна позже (1896), чем Бельский (1890) и Филатов (1895). При этом забыли приметный факт. О зловещих пятнах еще сто лет назад знали индейские вожди, чьи племена вымирали от кори, пришедшей от бледнолицых.
В актовом зале школы, расположенной неподалеку от места учебы Иголкина, портрет норвежского полярного путешественника Ф. Нансена заменили на портрет отечественного химика-органика, Героя Социалистического Труда академика Н. Д. Зелинского. Школу переименовали соответствующим образом. Портрет путешественника отправили в подвал. Несли его педагоги.
В медицине начались гонения на латынь. Раздавались призывы отказаться от латинских терминов и писать рецепты по-русски. В 1-м Московском медицинском институте имени И.М. Сеченова отыскался доцент, который заявил:
— Ей (латыни) не место в наших краснознаменных стенах!
Выступлений больше не было. Все промолчали. Но при голосовании предложение одобрили и поддержали. Голосовали открыто.
В бытовой сфере нерусские слова заменялись на русские. В облаву попала и французская булочка. Это хлебобулочное изделие более ста лет выпекалось в России. Несколько поколений русских людей не подозревали, что хлеб имеет дурной иностранный привкус. Французская булочка стала булочкой городской. Вполне серьезно говорили, что переименование повысило вкусовые качества и питательность продукта.
Кампания борьбы с космополитизмом и низкопоклонством не была просто бездарным и позорным балаганом. Она открылась в стране, национальная культура которой и достояние были поруганы и растоптаны. Древние русские города, храмы и монастыри превращались в развалины. Шедевры русской культуры и искусства за бесценок продавались загнивающему Западу. Цвет русской интеллигенции был истреблен физически или оказался в изгнании. «Философский пароход» вывез из России в 1922–1923 годах около 200 высланных за границу экономистов, философов, социологов, правоведов, религиозных деятелей, историков, медиков и профессоров естественных и технических наук. Рассеяв интеллигенцию, новая власть обрекла себя на серость и прозябание. О Ф. М. Достоевском вспоминали неохотно, а о блестящей плеяде поэтов, писателей и художников, объединенных под запрещенным понятием «серебряный век», не говорили совсем. Под запретом находились труды русских философов и мыслителей — Вл. Соловьева, П. А. Флоренского, Л. П. Карсавина, С. Н. Бурчакова и многих других. Труды ученых-экономистов Н. Д. Кондратьева и А. В. Чаянова, которые в 20-е годы определили путь, по которому наша страна пришла бы к могуществу, изобилию и достатку, изъяли из библиотек, а сами ученые были вычеркнуты из жизни. То, что не успели разрушить в 20-е годы, крушили потом.
По недосмотру властей в Советской России сформировалась мощная генетическая школа. Одним из ее лидеров был С. С. Четвериков. Он с 1921 года руководил генетической лабораторией в Кольцовском институте экспериментальной биологии в Москве, а с 1925-го читал первый в Московском университете курс генетики. Профессор придавал огромное значение научному общению, дискуссиям и обмену мнениями между людьми, рассматривая такие контакты как непременное условие прогресса. Вокруг С.С. Четверикова собрался научный кружок, получивший за яростные споры название «Дрозсоор», что значило «совместное орание дрозофильщиков». В «орании» участвовали десять сотрудников лаборатории С.С. Четверикова. Многие из них стали известными учеными (Д. Д. Ромашов, Н. В. Тимофеев-Ресовский, П. Ф. Рокицкий, С. М. Гершензон, Б. Л. Астауров). Приходили и постоянные гости. Это были мыслители и исследователи — B. В. Сахаров, А. С. Серебровский, С. Л. Фролова. На квартиру, где заседал кружок, собирающий 15–16 человек, часто наведывался светоч русской науки, профессор Н. К. Кольцов. Первоначально Четвериков ставил перед кружковцами скромные задачи — познакомить своих учеников с публикациями зарубежных генетиков, которые были выполнены во время мировой и гражданской войн и еще не были известны в России. Однако работа кружка очень скоро вышла из этих границ. Его заседания превратились в творческие научные семинары. На них обосновывались и вырабатывались собственная научная концепция и направление исследований. Закончив споры и дискуссии, ученики С.С. Четверикова с новыми идеями шли в лабораторию и углублялись в экспериментальную работу. Ее результаты обсуждались при следующих встречах.
В «Дрозсооре» были запрещены всякие споры на политические темы. Тем не менее в 1929 году C. С. Четверикова без выходного пособия уволили с работы. «Дрозсоор» распался. Его участники разбрелись в разные стороны и притихли.
За годы взлета профессор успел опубликовать только одну развернутую теоретическую работу — «О некоторых моментах эволюционного процесса с точки зрения современной генетики» (1926) и кратко изложить в 1927 году результаты своих пионерских исследований в области экспериментального изучения генетической структуры популяций на 2-м Всесоюзном съезде зоологов, анатомов и гистологов в Ленинграде и на V Международном генетическом конгрессе в Берлине. Тем не менее идеи С.С. Четверикова завоевали мир. Усилиями его последователя — русского еврея-эмигранта Т. Добжинского и других американских ученых — Р. А. Фишера, С. Райта и Дж. Б. Холдейна был создан новый раздел генетики — генетика популяций. Вклад в становление этой науки внесли и бывшие ученики С. С. Четверикова. В отличие от общей генетики популяционная генетика занимается изучением наследственности и изменчивости не индивидуального организма, а сообщества организмов, то есть популяции.
К слову сказать, знание законов популяционной генетики заставляет с тревогой смотреть на наше будущее. В России на протяжении десятков лет истреблялся цвет народа. Эти люди погибли, не оставив потомства. Их гены не передались следующим поколениям и не включились в генофонд нации. Не будем рассуждать, кто оставил потомство и чьи гены преобладают в сегодняшней популяции. Это предмет научного исследования, на которое, насколько нам известно, еще никто не решился. Тем не менее угроза генетической гибели и вырождения нации представляется вполне реальной.
После изгнания из науки С.С. Четвериков работал консультантом зоопарка в Сзердловске и учителем математики в средней школе во Владимире. В 1936 году опальный профессор был приглашен на заведование кафедрой генетики в Горьковском университете и благополучно проработал в этом вузе многие годы, хотя не поднялся до прежних научных высот. Силы были уже не те. Не осталось верных учеников, с которыми можно было свернуть горы. С.С. Четвериков пережил вторую трагедию — трагедию ученого, которому не с кем работать. В 1948 году после сессии ВАСХНИЛ старого профессора изгнали из университета и уже окончательно. Он был лжеученым, приверженцем реакционного менделизма-морганизма. С.С. Четвериков скончался в 1959 году в нищете и безвестности, испытав одинокую и печальную старость. Соотечественники вспомнили об ученом лишь после того, как его поклонник Т. Добжинский опубликовал в 1967 году в американском журнале «Genetics» большую и проникновенную статью «Sergei Sergeevich Tschetverikov». В своем откровении выходец из России, всемирно известный американский исследователь, рассказал про взлет и расцвет новой области генетики, основу которой заложил в 20-х годах Сергей Сергеевич Четвериков.