– Тихо, Бруно! – прервал я его на полуслове шепотом. – Она идет!

Бруно замолчал как раз вовремя, чтобы Сильви его не услышала, и, заметив, как она медленно пробирается сквозь высокую траву, вдруг, словно бычок, бросился ей наперерез с криком: «Смот’и туда! Туда смот’и!»

– Куда? – испуганно спросила Сильви, вертя головой в разные стороны, не понимая, откуда исходит угроза.

– Туда! – повторил Бруно, бережно разворачивая ее лицом к лесу. – А тепег’ иди назад – только потихоньку – и ничего не бойся, не споткнешься.

Но Сильви как раз «споткнулась» – стараясь идти как можно быстрее, он вел ее, не разбирая дороги, через сучки и камни, так что удивительно еще, как это бедное дитя вообще держалось на ногах. Но Бруно был слишком возбужден, чтобы соображать, что делает. Я молча указал ему на место, куда лучше всего поставить Сильви, чтобы ей был виден весь сад, – на крохотную кочку размером примерно с картофелину, – и когда они взобрались на нее, отступил в тень, чтобы Сильви меня не заметила.

Я услышал, как Бруно торжественно провозгласил: «Тепег’ можешь смот’еть!» – и вслед за этим послышались громкие аплодисменты, но хлопал в ладоши один Бруно. Сильви хранила молчание – стояла и озиралась вокруг, тесно сплетя пальцы рук; казалось, то, что открылось ее взгляду, ей совсем не нравилось.

Бруно тоже наблюдал за ней с некоторым беспокойством, и когда она спрыгнула с кочки и принялась расхаживать взад-вперед по узким садовым дорожкам, осторожно пошел следом, с нетерпением ожидая, чтобы она составила собственное мнение, без какой бы то ни было подсказки с его стороны. И когда она, глубоко вздохнув, вынесла наконец свой вердикт – шепотом, поспешно нанизывая друг на друга слова без малейшего уважения к грамматическим нормам: «Чтобы я когда в жизни не видела ничего красивее» – у бедного малютки задрожали губы, он внезапно расплакался, бросился к Сильви, не помня себя, обвил руками ее шею и зарылся лицом в ее плечо.

У Сильви тоже немного дрожал голос, когда она прошептала:

– Ты что, что с тобой, дорогой? – Она попробовала освободиться от объятий и поцеловать Бруно.

Но Бруно лишь прижимался к ней, продолжая рыдать, и успокоился, только когда во всем сознался:

– Я хотел… испойтить твой сад – но тепег’… больше… никогда… никогда… – Он вновь разрыдался, и конец предложения потонул в его всхлипах. – Мне пон’явилось… сажать цветы… для тебя, Сильви… и я еще никогда не был таким счастливым. – Розовощекое, залитое слезами личико наконец открылось, и можно было его поцеловать.

Сильви к тому времени тоже плакала и не могла выговорить ничего, кроме: «Бруно, дорогой!» и «Я тоже никогда не была такой счастливой» – хотя почему то, что двое детей никогда в жизни не были такими счастливыми, заставляет их плакать, оставалось для меня большой загадкой.

Я тоже чувствовал себя счастливым, хотя, конечно, не плакал: «большие», знаете ли, никогда не плачут, мы предоставляем это феям и эльфам. Наверное, в тот момент начал слегка накрапывать дождь, потому что я почувствовал, как по щекам у меня скатилась капля-другая.

Потом они снова прошлись по всему саду, от цветка к цветку, словно писали какую-то длинную фразу, в которой запятыми служили поцелуи, а в конце поставили точку в виде крепкого объятия.

– Сильви, а ты знаешь, что это была моя обмазка? – торжественным тоном спросил Бруно.

– Как это? – весело рассмеялась она и, отбросив обеими ладонями с лица пышные каштановые волосы, посмотрела на него глазками, в которых плясали смешинки, хотя еще не высохли и крупные слезы.

Бруно глубоко вздохнул и сложил губы так, чтобы произнести правильно.

– Я хотел сказать: от-мест-ка. Тепег’ понимаешь? – И вид у него был такой счастливый и гордый от того, что удалось наконец правильно выговорить трудное слово, что я от души позавидовал ему. Полагаю, Сильви так ничего и не поняла, но она чмокнула его в обе щеки, и этого, кажется, было вполне достаточно.

Так они и удалились, в любви и согласии, через лютиковую поляну, обнявшись, что-то нашептывая друг другу, посмеиваясь, и ни тот, ни другая ни разу не оглянулись на меня, несчастного. Впрочем, нет, один раз, когда они уже почти исчезли из виду, Бруно повернул голову через плечо и дерзко кивнул мне на прощанье. И это все, что я получил за свои труды.

Понимаю, вам жалко, что рассказ подошел к концу – верно ведь, жалко? – так что скажу напоследок еще одно. Перед тем как они исчезли, я вот что увидел: Сильви стояла, наклонившись, обнимая Бруно за шею, и просительно шептала ему на ухо: «Слушай, Бруно, я забыла это трудное слово, скажи его, пожалуйста, еще раз. Ну же! Всего разок, дорогой!»

Но Бруно даже не попытался.

– Моя дорогая мисс Примминс, – говорила миссис Когсби, любезная, уютная дама, пышнотелая и добродушная, поглощенная в данный момент самым приятным для садовода занятием, какое только можно представить себе летним вечером, – а именно, ампутацией нескольких мертвых бутонов с розовых кустов при помощи гигантского, леденящего кровь своим видом ножа, изначально явно предназначенного для какой-то весьма необычной цели вроде истребления крокодилов, но в руках миссис Когсби выглядевшего невинно, как дамский перочинный ножик. – Моя дорогая мисс Примминс, даже не думайте и шаг дальше сделать, прежде чем заглянете ко мне и выпьете бокал доброго выдержанного вина. К тому же, вы еще не видели, как вырос мой дорогой Гагги и как он похорошел!

Упомянутый дорогой Гагги был довольно крупным для своего возраста мальчиком лет шести, отрадой матери и чистым несчастьем для соседей, которых она ежевечерне террориризировала восторженными рассказами о его выдающихся деяниях. В гостиную его, по настоянию матери, приносили на руках, хотя от наиболее наблюдательных из ее гостей не укрывалось, что няня лишь перед дверью отрывает мальчика от пола, что и понятно: какая человеческая няня способна была бы пронести его хоть десять ярдов, не уронив по дороге?

– П-поверьте, м-мэм, – залепетала нынешняя жертва, хилая и болезненная молодая дама, которой на вид можно было дать сильно за семьдесят, из-за на редкость маленького рта речь ей давалась с известным трудом: – П-поверьте, м-мэм, мне с-совершенно не х-хотелось бы нарушать ваше уединение.

Но миссис Когсби не желала слушать никаких возражений, и вскоре они с мисс Примминс уже сидели в гостиной, где в течение получаса собрались еще восемь – десять жертв, которым и был представлен дорогой Гагги.

– Какой очаровательный малыш, – послышались при его появлении дружные возгласы.

Очаровательный малыш, не удостоив никого из гостей ни словом, взобрался к матери на колени и засунул в рот большой палец.

– Я просто должна показать вам, – начала миссис Когсби, – одно замечательное произведение нашего Гагги. Это портрет его отца, сходство поразительное (все присутствующие дружно округлили брови), только мой дорогой муж, бедняжка, даже взглянуть не захотел, испарился по мановенью ока (наверное, миссис Когсби хотела сказать «в мгновенье ока», она всегда путала выражения, такова уж была одна из ее особенностей). В этот момент раздался негромкий стук в дверь.

В гостиную робко вошел мистер Когсби-старший; он беспокойно огляделся и, заметив, что мисс Примминс рассматривает его портрет, с тихим вскриком ужаса рухнул на стул. Миссис Когсби бросилась к нему и серией четко выверенных энергичных ударов по спине сумела высечь в нем вновь искру жизни.

– Дорогой Альфред, – укоризненно зашептала она ему на ухо, как только заметила первые признаки проясняющегося сознания, – подумать только, как ты – ты — мог поддаться такой слабости! Ты, кому я, конечно же, всегда была больше, чем мать.