Эльф, сложив руки на груди, уже полностью оседлал дохлую мышь, а прополка сорняков не продвинулась ни на шаг, так что мне пришлось заметить:

– Ну ладно, делу время – потехе час: ни слова больше, пока не покончишь с этой клумбой.

После этого несколько минут прошли в молчании, я раскладывал камушки и с любопытством наблюдал за его методом садоводства.

Мне его система показалась весьма причудливой: перед тем как приступить к прополке, Бруно измерял каждую клумбу так, словно опасался, что без сорняков она съежится; а один раз, когда клумба получилась длиннее, чем ему хотелось, он принялся изо всех сил дубасить мышь своим маленьким кулачком, приговаривая: «Ну вот! Снова все неп’явильно! Почему ты не можешь, когда я велю, дейжать хвост пьямо?!»

– Вот что я тебе скажу, – едва ли не шепотом проговорил Бруно, не отрываясь от работы, – я добуду тебе пьиглашение на коголевский ужин. Я знаком с одним из стайших официантов.

Я не удержался от смеха:

– А что, разве это официанты составляют списки приглашенных?

– Да нет же, не за столом сидеть! – поспешно пояснил Бруно. – А быть помощником. Тебе это должно пон’явиться, разве нет? Газносить блюда и все такое.

– Ну да, только ведь это не так приятно, как сидеть за столом, верно?

– Естественно, – согласился Бруно таким тоном, словно сожалел о моем невежестве. – Но если ты даже не сэй Какой-нибудь, то как можно йассчитывать на место за столом, йазве не ясно?

С максимально возможной кротостью я заметил, что на это и не рассчитывал, но, с другой стороны, только так мне нравится участвовать в званых ужинах. Услышав это, Бруно пожал плечами и довольно-таки обиженным тоном сказал, что я могу, конечно, поступать как мне заблагорассудится, но у него много знакомых, которые уши бы себе отрезать дали за такое предложение.

– А ты-то сам на таких приемах бывал, Бруно?

– Один йаз, в пьошлом году, – с большой серьезностью ответил Бруно. – Меня пьигласили мыть тагелки для супа – нет, не так, тагелки для сыга, – и это была немалая честь. Но самое почетное – я подал бокал сидга самому гейцогу Одуванчику.

– Да, это действительно высокая честь. – Я прикусил губу, чтобы не засмеяться.

– Не п’явда ли? – подхватил Бруно с полной серьезностью. – Не всякому, знаешь ли, выпадает такое.

Слова Бруно заставили меня задуматься над некоторыми странными вещами, которые мы в своем мире соотносим с «честью», хотя в сущности чести в них ничуть не больше, чем в радости славного маленького Бруно (кстати, я надеюсь, что он, при всех своих выкрутасах, начал вам хоть немного нравиться) поднести бокал сидра герцогу Одуванчику.

Кто знает, сколь долго предавался бы я этим мыслям, если бы Бруно вдруг не потеребил меня.

– Живо, сюда! – закричал он, придя в неистовое возбуждение. – Хватай ее за дьюгой йог! Я больше ни минуты ее не удейжу!

Он отчаянно сражался с большой улиткой, стискивая изо всех сил один из ее рогов и едва удерживаясь на ножках в попытке отодрать ее от стебля травы. Мне стало ясно, что, если не вмешаться, об уборке сада можно забыть, так что я спокойно снял улитку с травинки и положил на кочку, туда, где Бруно было ее не достать.

– Если тебе так уж хочется, – сказал я, – поохотимся за ней попозже. Только зачем она тебе?

– А зачем тебе лиса, когда ты ее ловишь? – спросил Бруно. – Я слышал, что вы, большие, охотитесь на лис.

Я принялся отыскивать в уме аргументы в пользу того, что у «больших» есть причины охотиться на лис, а у него на улиток – нет, и, так ни до чего и не додумавшись, сказал наконец:

– Что ж, наверное, ты прав, одно другого стоит. Как-нибудь поохочусь и на улиток.

– Надеюсь, ты не настолько глуп, чтобы охотиться на улиток в одиночку? Как, интейесно, ты с ней сладишь, если некому будет ухватиться за дьюгой йог?! – поинтересовался Бруно.

– Конечно не слажу, – с полной серьезностью согласился я. – Между прочим, как ты думаешь, на каких улиток лучше охотиться – на таких, как эта, или на тех, что без панциря?

– О нет, на тех, что без панцийя, мы никогда не охотимся. – Бруно даже вздрогнул при этой мысли. – Они всегда начинают злобиться, а если споткнуться и упасть на нее, она такая липкая!

К этому времени мы почти покончили с уборкой сада. Я выкопал и принес несколько фиалок; Бруно как раз помогал мне посадить последнюю, как вдруг остановился и заявил:

– Я устал.

– Ну так отдохни, – посоветовал я. – Закончу без тебя.

Повторять приглашение не потребовалось: Бруно сразу начал возиться с мышью, превращая ее в нечто вроде лежанки.

– Давай я тебе песенку спою, – предложил он, вертя мышь так и сяк.

– Давай, – кивнул я. – С удовольствием послушаю.

– А что бы ты пьедпочел? – спросил Бруно, оттаскивая мышь чуть подальше, чтобы лучше видеть меня. – По мне так самая лучшая песня – «Динь-дон».

Такой намек не понять было нельзя, тем не менее я сделал вид, что задумался и, лишь поразмыслив, согласился:

– Да, и мне кажется, что «Динь-дон» самая лучшая.

– Это свидетельствует о том, что у тебя хойоший музыкальный вкус, – снисходительно отметил Бруно. – Сколько колокольчиков ты хочешь? – Он сунул большой палец в рот, давая мне возможность подумать над ответом.

Поскольку в пределах досягаемости был только один колокольчик, я с предельной серьезностью сказал, что на сей раз хватит одного, сорвал его и протянул ему. Бруно раз-другой провел ладонью вверх-вниз по стеблю – так музыкант настраивает свой инструмент, – извлекая из него нежный, чрезвычайно приятный на слух звон. Раньше мне не приходилось слышать цветочную музыку – да и как ее услышишь, не испытывая «суме-рического» чувства, – и, честно говоря, я не знаю, как вам ее описать, разве что сравнить с перезвоном колоколов, доносящимся с тысячемильного расстояния. Убедившись, что цветок звучит как надо, Бруно уселся на дохлую мышь (это было самое удобное для него место) и, не сводя с меня весело поблескивающих глазок, запел. Мелодия, между прочим, довольно занятная, сами можете попробовать напеть, вот ноты:

Первые четыре строчки он пропел весело и бойко, заставляя колокольчик звенеть в такт напеву; а две последние медленно и задумчиво, просто помахивая цветком над головой. Допев первый куплет, он остановился и начал объяснять:

– Коголя фей зовут Оббегван, – полагаю, он имел в виду Оберона, – он живет на том бегегу озега – вон там — и вьемя от вьемени пьиплывает на маленькой лодке, и тогда мы выходим вст’етить его и поем эту песенку. Понимаешь?

– После чего вместе ужинаете? – лукаво осведомился я.

– Хватит болтать, – поспешно оборвал меня Бруно. – Дай песню допеть.

Я заверил, что больше не позволю себе перебить его.

– Я сам никогда не говойю ни слова, когда пою, – с величайшей серьезностью продолжил он, – так что и тебе не надо. – Затем он вернулся к своему колокольчику и запел: