– Прошу прощения, мэм, – перебил ее, подавшись вперед на стуле, бледнолицый высокорослый молодой человек, не выпуская изо рта массивный набалдашник короткой трости, – прошу прощения, но разве вы… не его бабушка?

– Сэр! – миссис Когсби метнула на молодого человека испепеляющий взгляд, разом заставивший его замолчать. Даже в этот тяжелый момент она сохранила достаточное присутствие духа, чтобы позвонить в колокольчик.

– Чтобы этого субъекта здесь не было, – едва слышно распорядилась она, и молодой человек, несколько потрясенный эффектом своих слов, последовал за возмущенной горничной, понимавшей, что хозяйку чем-то обидели, хотя чем именно, было совершенно неясно. Теперь, когда опасность миновала, миссис Когсби решила, что настало время ее выхода на сцену, и начала: «Животное! Негодяй! Назвать молодую даму – еще и т-т-тридцати н-нет – назвать ее ба…ба…бушкой! – Доведя звук до кульминации, она проделала свой любимый маневр и рухнула в живописной позе на кушетку.

В тот же момент Гагги издал отчаянный вопль, ступни этого красавчика едва заметно виднелись из-под юбки матери.

Сынок миссис Когсби стал энергично лягать матушку ногами, между тем как ее не на шутку взволнованные подруги прилагали беспрецедентные реабилитационные усилия. Среди них выделялась мисс Примминс с пучком жженых перьев, зажатых в одной ладони, и флаконом с нашатырем – в другой. Мистер Когсби исчез в первый же момент возникшей суматохи, а теперь вернулся с довольной улыбкой на лице и, прежде чем кто-либо успел остановить его, окатил жену огромным ведром воды. Все признаки обморока мгновенно исчезли, и миссис Когсби, полыхая гневом и жаждой мести, вскочила на ноги, схватила своего перепуганного мужа за ухо и выволокла его из гостиной; несчастного Гагги, которому никто даже не посочувствовал, оставили в распластанном, напоминающем плоскую вафлю состоянии на диване, где его, отчаянно завывающего, и нашла несколько часов спустя горничная.

Из соседней комнаты доносились пронзительные крики и звуки ударов; женщины, зажав уши, поспешно выбежали из дома, бросив несчастного мистера Когсби на произвол судьбы. Мужчины охотно последовали за ними, ушли все, за исключением одного лишь старого глухого господина, не имевшего ни малейшего понятия о происходящем и остававшегося сидеть на своем прежнем месте, в углу, со скрещенными ногами и мирной, безмятежной улыбкой на лице.

Что происходило в доме мистера Когсби дальше, сказать трудно; известно лишь, что мисс Примминс, вернувшись к себе домой, впала в страшную истерику.

Медленное течение времени помогает превозмочь даже самую глубокую антипатию и самое страстное возмущение, и хотя последовавшие за этим происшествием полгода мисс Примминс являла собою оскорбленную невинность во плоти, хотя выражала глубочайшее негодование поведением семейки Когсби и торжественно клялась, что ноги́ ее в их доме больше не будет, стоило миссис Когсби прислать ей приглашение на ежегодный Рождественский бал, как не оказалось никого, кто бы откликнулся на приглашение с большей живостью и прибыл бы к назначенному времени с большей точностью, чем мисс Примминс. В облаченной в шелковое, с глубоким декольте, платье цвета берлинской лазури, с тиарой, усыпанной драгоценными камнями, на голове, с изящно падающими на плечи золотистыми локонами (являющимися ее собственностью, ибо она сама за них заплатила), с румянцем юности на безупречно белой коже (также ее собственностью), никто бы не признал обычную, повседневную мисс Примминс, женщину с желтушечным лицом, известную всей округе язвительную и злобную сплетницу; с таким же успехом ее можно было принять за русского императора. Был здесь и мистер Огастас Бимм, покаявшийся во всех своих былых грехах и прощенный миссис Когсби, а также, разумеется, очаровательный Гагги, который, будучи представлен всем присутствующим, наступил на ноги трем джентльменам, уронил тарелку с пирожными на колени одной из дам, залил стол кофе и наконец отправился с ревом к себе в спальню, вернее, был отправлен туда за то, что опрокинул на мисс Примминс горящую лампу. Все мгновенно бросились «гасить» объятую пламенем женщину, и в конце концов мистеру Огастасу Бимму удалось потушить огонь, набросив на мисс Примминс половой коврик. Едва с этим было покончено, как случилось еще более страшное событие. На подоконнике распахнутого настежь окна показались балансирующие ступни мистера Когсби, но в следующий же момент исчезли.

Все бросились к окну. Злосчастный мистер Когсби торчал вверх ногами в одной из клумб, дрожа, как осиновый лист: судя по всему, бедняга, потрясенный случившимся с мисс Примминс, попятился от места возгорания и в конце концов выпал в окно гостиной – так, как это было описано в предыдущей главе. Мистер Огастас Бимм мгновенно очутился на месте, откопал наполовину задохнувшегося мистера Когсби, взял его на руки, отнес в дом, передал в заботливые материнские руки жены (на сей раз он не рискнул назвать ее бабушкой) и, чрезвычайно довольный собой, вернулся к дымящейся мисс Примминс, которая от избытка чувств тут же сняла с шеи (поддельное) бриллиантовое колье и попросила принять его в знак своей сердечной признательности.

Теперь, когда порядок был наконец восстановлен, разволновавшиеся гости успокоились, а миссис Когсби вернулась с оптимистическим сообщением, что единственным результатом падения мистера Когсби стало легкое общее недомогание, сопровождаемое временной неподвижностью шеи, разговор вошел в обычную колею, и мисс Примминс, сев рядом с хозяйкой, попросила совета по важному делу: она, по ее словам, «подумывает устроить в ближайшие дни детский утренник, но не совсем представляет себе, как его лучше организовать».

– Неужели?! Правда?! – восторженно воскликнула миссис Когсби. – Так ведь это же замечательно! Готова всячески содействовать, даже не сомневайтесь. И не буду иметь ничего против, чтобы отпустить на утренник своего дорогого Гагги, уверена, он станет душой компании.

– Нет-нет, миссис Когсби, вы не совсем правильно меня поняли. – Не ожидая такого поворота темы, мисс Примминс, дабы скрыть смущение, нервно закашлялась; сейчас она думала только об одном – как бы избежать присутствия на празднике этого невыносимого ребенка. – Я не имела в виду просить вас привести именно его.

– Конечно, конечно, мисс Примминс, я вас прекрасно понимаю. – Миссис Когсби ласково положила руку ей на плечо. – Ваша природная деликатность не позволяет вам даже подумать о том, чтобы разлучить мать с любимым ребенком, как бы вам этого, возможно, ни хотелось, но мне нет нужды заверять вас, что я полностью доверяю вашему благоразумию и вашему опыту, так что вполне готова препоручить вашим заботам свое драгоценное чадо, пусть бы даже это был не один, а целая сотня Гагги!

Представив себе такую перспективу, мисс Примминс вздрогнула и продолжила уже с меньшим, чем прежде, энтузиазмом:

– Понимаете ли, мисс Когсби… я так нервничаю, право… не знаю, как сказать… толпа детей… то есть, я хочу сказать… я не то имела в виду… но… тут такое дело… В общем… боюсь, я вынуждена… отказаться от… удовольствия видеть у себя вашего драгоценного Гагги.

– Моя дорогая мисс Примминс, – сказала миссис Когсби, – мне понятны ваши пожелания и прошу не сомневаться, действовать я буду соответственно.

– Спасибо, спасибо, – залепетала разнервничавшаяся дама. – Уверена, что вы поняли то, что я хотела сказать… ну, что я… что я не то хотела сказать… поняли лучше, чем я сумела это выразить.

– Да-да, я все прекрасно поняла, – повторила миссис Когсби, и дамы разошлись в разные стороны: одна на поиски мистера Огастаса Бимма, чтобы еще раз заверить его в том, что с ней все в полном порядке, просто немного испугалась, и что чувство признательности ему она сохранит до конца дней своих, другая – к гостям, чтобы весь остаток вечера посвятить рассказу о выдающихся достоинствах своего Гагги.